Французская эмиграция и Россия в царствование Екатерины II - Карл Карлович Миллер

к войне, и регент поэтому желает избежать таковую во что бы то ни стало. Будберг сообщил мне при этом, что по приказанию императрицы, войска производили в это время на границе военную демонстрацию, которую он должен был поддержать своими дипломатическими выступлениями. Суворов командовал в Финляндии корпусом в 10 или 12 тысяч человек и возводил укрепления против шведской границы. Я избежал встречи с этим полководцем из боязни, что он меня слишком долго задержит. Я убедился, что он действительно имел намерение выспросить меня основательно, узнав, что он тщетно гнался за мною на протяжении нескольких верст… Приехав в Петербург, я увидел, что Нева выступила из берегов, и был принужден переехать ее в этот день с некоторой опасностью на маленькой лодке, оставив свою карету на берегу. Я остановился у г-на Кушелева, русского дворянина, с которым я близко познакомился во Франции и который, со времени приезда моего сына в Россию, относился к нему как родной отец. Едва успел я приехать, как меня посетил маркиз де Ламбер, мой старый знакомый, который особенно сблизился со мною в то время, когда я был министром. Целью его посещения было поставить меня в известность об отношениях русского двора к французским делам, а также о соображениях, побудивших императрицу вызвать меня в Петербург. Он утверждал, что касается первого пункта, что Екатерина II очень охладела к делам наших принцев и что успехи революционных войск произвели на нее большое впечатление, ее фаворит и русские министры всячески старались усилить это впечатление, чтобы отклонить ее от мысли принять участие в общих действиях держав для восстановления королевского престола во Франции. Эти господа были более заняты дележом польской добычи, которую взятие Варшавы Суворовым предоставило в их распоряжение. Что касается второго пункта, который относился лично ко мне, то Ламбер предупредил меня о страстном желании Екатерины расстроить предположенный брак шведского короля с принцессой мекленбургской и о ее намерении узнать от меня о действительном положении вещей в этом отношении. Я убедился в правильности его взглядов по обоим пунктам во время аудиенции, которой меня удостоила императрица на следующий день по моем приезде. Она начала разговор, сказав мне: „Вы нашли меня очень настойчивой, что я отказалась принять извещение шведского короля о его браке“. И тут же она прибавила, что покойный король до некоторой степени обязался женить своего сына на старшей из великих княжон; что она рассматривает отказ от этого проекта как оскорбление, которое она не должна терпеть, и что она отправила один корпус к границе шведской Финляндии, чтобы быть готовой, на случай если бы в этом встретилась надобность. Она спросила меня затем, что я думаю о намерениях регента по этому делу. Я ей ответил, что я не думаю, чтобы он хотел довести дело до разрыва, что я уже объяснился по этому поводу с бароном Будбергом в Або и что я усматриваю тем большую возможность вернуть регента к проекту покойного короля, что он сам имел подобное намерение, но его отговорил его фактотум, барон Ревентлов, обиженный тем, что ему в Петербурге не разрешили в качестве посла формально просить руки великой княжны. „Но, – возразила она, – шведы могут с своей стороны начать вооружаться, и тогда последует война“. Я позволил себе ее прервать, чтобы сказать, что я думаю, что она их не боится, на что эта мудрая государыня мне ответила, что никогда не следует презирать какого бы то ни было врага. Я горел желанием оставить эту тему, для того чтобы поговорить с нею о делах, касающихся Франции, но она сказала мне довольно сухо, что опыт доказал, что силою нельзя достигнуть восстановления порядка во Франции и что нужно ожидать, чтобы внутренние беспорядки побудили французов желать возвращения Бурбонов. „Кто мог бы мне посоветовать, – прибавила она, – вмешаться в эту ссору, от которой Пруссия и Испания уже отделились?“ – „Я, государыня, – возразил я, – который осмелится сказать вашему величеству, что это предприятие достойно вас, что ваше имя вновь привлечет тех союзников, которые отреклись от коалиции вопреки их собственным интересам под влиянием преступного малодушия“. Я видел, что мне не удается ее убедить. В это время стало известным, что между французской и австрийской армиями заключено перемирие, а, судя по письмам из Лондона, Англия собиралась вступить в переговоры с французским правительством. Императрица не преминула указать мне на этот лишний повод к тому, чтобы сохранить выжидательное положение, и я ответил, что если результатом этого явится мир, то это будет несчастьем для государей всей Европы, владения коих скоро будут заражены французскими принципами.

Наш разговор на этом кончился, и все мои дальнейшие попытки вернуться к этому предмету в беседах с государыней оставались тщетными. После этого я обратился по этому поводу к Зубову с такой резкостью, что он в конце концов возбудил против меня какие-то подозрения; дело дошло до того, что государыня однажды мне сказала: „Неужели же я и вас должна буду причислить к своим врагам?“ Эти слова меня чрезвычайно поразили. Понятно, что мне нетрудно было изложить свои убеждения. Я ей ответил, что для меня, осыпанного ее благодеяниями и лишенного всяких средств, забыться таким образом было бы равносильно безумию. Эта выходка, столь отличная от того приема, который был мне оказан при моем первом путешествии, доказал мне, что мое пребывание в Петербурге не может принести никакой пользы для дел короля… Я откланялся императрице, и, будучи еще огорчен теми неприятными словами, которые она мне сказала, я снова с ней об этом заговорил, на что она мне милостиво ответила: „Я уверена, что этого нет и никогда не будет“. По правде говоря, она мне показалась постаревшей, как в нравственном, так и в физическом отношениях».

На этом заканчивает граф де Сен-При свой рассказ о последнем своем разговоре с Екатериной II. Он уезжал разочарованный, но и сам он на этот раз не сумел оправдать надежд государыни, не решившись даже приступить к исполнению того поручения, которое она на него хотела возложить: с одной стороны, как он сам сознается, он несколько преувеличивал те трудности, с которыми ему пришлось бы встретиться: с другой стороны, он не отдавал себе отчета в том, насколько Екатерина принимает к сердцу это дело. Увлеченный своими политическими соображениями, он усмотрел в нем лишь удобный предлог, для того чтобы приехать в Петербург и быть принятым императрицей, надеясь, что ему легко удастся убедить ее оказать более деятельную поддержку принцам и вдохнуть таким образом новую жизнь в распадающуюся коалицию. Но он