Французская эмиграция и Россия в царствование Екатерины II - Карл Карлович Миллер

ноября 1796 года был заготовлен рескрипт на имя Суворова, в коем ему поручалось собрать в Подольской губернии армию из 64 000 всех чинов с нестроевыми и в четыре недели приготовиться к походу «в таком виде, чтобы и чуждые народы могли любоваться исправностью, чином и довольством войска Нашего, что, делая Нам особенное удовольствие, отнесется к собственной чести вашей». Казалось, что наступил, наконец, так давно ожидавшийся эмигрантами момент, когда Россия выступит на защиту «общего дела всех королей» и пошлет своих сынов спасать Европу от революционной заразы. Но судьба решила иначе: 6 ноября не стало Екатерины II, и одним из первых действий ее преемника была отмена всех военных приготовлений.

Кончилось блистательное царствование Фелицы, начинался суровый век Павла. Россия с тревогой всматривалась в открывавшееся перед нею неизвестное будущее. Для Европы внезапный уход с политической сцены столь крупного деятеля предвещал изменение всей международной обстановки. Что же касается эмигрантов, то в лице покойной государыни они лишались своей неизменной покровительницы, не только постоянно оказывавшей им щедрые благодеяния, но из всех европейских государей наиболее последовательно выступавшей в защиту монархических принципов и отстаивавшей необходимость восстановления королевской власти во Франции. «При ее дворе мог я бросить мой последний якорь в случае окончательного крушения и сохранить все свои надежды в полной уверенности, что на призыв мой к ее великодушию всегда протянется рука помощи, – писал Людовик XVIII, – известие о ее смерти разразилось надо мною, как громовой удар».

Глава XVIII

Заканчивая настоящие очерки по истории французской эмиграции, хочется в заключение сказать несколько слов о влиянии этой эмиграции на русскую жизнь, как в области политики, так и в области общественной мысли и, наконец, в области быта. В этих очерках мы ограничиваемся рассмотрением эпохи Екатерины II, и, быть может, попытка подвести итоги столь сложному явлению, как взаимодействие между группою эмигрантов и населением приютившей их страны, на основании данных одного лишь царствования, покажется несколько искусственной и недостаточно обоснованной. Однако при ближайшем ознакомлении с этим вопросом выясняется, что результаты пребывания французских эмигрантов в России именно за время царствования Екатерины II сказались уже с достаточной определенностью, чтобы можно было их хотя бы в известной мере установить, не забегая вперед и не выходя из пределов рассматриваемого периода. В данном случае, впрочем, вовсе и не имеется в виду дать исчерпывающий ответ на вопрос о том, что дала России французская эмиграция, а делается лишь попытка указать некоторые, наиболее характерные черты оказанного ею влияния и, главным образом, те, которые обратили на себя внимание современников.

Поскольку вообще можно говорить о влиянии эмигрантов в области политики, таковое, несомненно, было реакционным. «К русскому деспотизму и раболепству, – пишет Чарторижский, – были привиты все убеждения французского старого режима, доведенные до крайности». Как мы видели, эмигранты при Екатерине не были допущены к делам государственного управления, и потому они не могли иметь непосредственного влияния на те или иные мероприятия правительства. В осуждении Радищева, в преследовании Новикова и разгроме его кружка, в мерах против мартинистов мы не видим руки эмигрантов.

Но, очевидно, эмигранты, находившиеся при дворе, способствовали сгущению той реакционной атмосферы, которая создалась в России в последние годы Екатерининского царствования, главным образом под влиянием событий французской революции. Всякая критика существующих порядков, всякое проявление независимого образа мыслей ставились тогда в связь с революцией; недаром в лице Радищева Екатерина усматривала «рассевание заразы французской». Эмигранты, насколько могли, старались поддерживать подобное настроение в правящих кругах. В этом отношении сохранилось несколько вполне определенных указаний.

А.Н. Радищев. Неизвестный художник

Выше уже упоминалось со слов Ростопчина о том, что Эстерхази «проповедовал самовластие великому князю (Павлу Петровичу), приписывая бедствия Франции излишней любви короля к народу» и внушая ему мысль о необходимости править железной лозою. «Вы увидите впоследствии, – прибавляет Ростопчин, – сколько вреда наделало пребывание Эстерхази». О том же говорят и другие свидетели. «Великий князь имел несчастие довериться французским эмигрантам, которые представляй врагами его всех тех, чей здравый смысл ценил по достоинству их сумасбродные притязания; во главе злонамеренной лиги находились бывший французский посланник в Константинополе Шуазель-Гуффье, граф Эстерхази и принц Нассау-Зиген», – пишет Лагарп, который сам чуть не сделался жертвой наветов со стороны эмигрантов. Пребывание при дворе русской императрицы в качестве воспитателя ее внуков такого лица, как Лагарп, не скрывавшего своих республиканских убеждений в то самое время, когда всякое проявление либеральных взглядов подвергалось преследованию, является одним из тех противоречий, которыми отмечены последние годы царствования Екатерины, остававшейся в некоторых случаях верной своим прежним «философским» увлечениям. Относясь лично к Лагарпу с искренним уважением, она, по-видимому, не «считала его опасным на этом месте и лишь в шутку называла его „господин якобинец“. Но для эмигрантов он являлся ненавистной особой, тем более что они приписывали ему политическое влияние, которого в действительности он вовсе не имел. Так, между прочим, недостаточно энергичное, по мнению эмигрантов, вмешательство России во французские дела они склонны были объяснять происками Лагарпа. Уже во время пребывания в Петербурге графа д'Артуа была, как мы говорили, сделана попытка, впрочем, неудачная, добиться удаления Лагарпа от двора. Попытка эта была вскоре после того возобновлена, но столь же безуспешно. „При обоих великих князьях состоит наставником прекрасный и достойный человек, по имени Лагарп, швейцарец, – сообщает Ростопчин, – не знаю, каким образом и по какой причине, принц Нассауский и Эстерхази сумели оклеветать его перед императрицей под предлогом некоторых писем, написанных им на родину во время смут в Воатланде. С беднягою обошлись очень сурово: его забыли при назначении наград кавалерам великого князя Александра Павловича. Он хотел удалиться, и это было бы великой потерей, ибо великие князья обязаны своими познаниями этому человеку. Но императрица приглашала его к себе два раза, и швейцарец, объяснив все, как было, уличил г. Эстерхази в обмане и вышел победителем“. Нужно, впрочем, сказать, что это обстоятельство нисколько не поколебало положения Эстерхази.

Если политические взгляды эмигрантов встречали сочувственный отклик при гатчинском и до некоторой степени при большом дворе, то у молодых великих князей они не пользовались никакой симпатией. Юный Александр Павлович в это время, втайне от отца и бабки, отдавал дань несколько сентиментальному либерализму. Известен его разговор с молодым Адамом Чарторижским, в продолжение которого будущий самодержец открыл своему удивленному собеседнику, что он отнюдь не одобряет политики своей венценосной бабки, что он живо интересуется французской революцией и, хотя и порицает ее ужасные уклонения от правильного пути, все же радуется успехам республики. Константин