Французская эмиграция и Россия в царствование Екатерины II - Карл Карлович Миллер

занесенных к нам из Франции некоторых предрассудков, свойственных французскому старому режиму. «Вывезена была эта вера в аристократические предрассудки, – повествует Вигель, – прямо из Сен-Жерменского предместья статской советницей, княгиней Наталией Петровной Голицыной, урожденной графиней Чернышевой, сестрой фельдмаршальши Салтыковой. Находясь в Париже во время революции, сия знаменитая дома схватила священный огонь, угасающий во Франции, и возожгла его у нас на севере. Сотни светских и духовного звания эмигрантов способствовали ей распространить свет его в нашей столице. Составилось компания на акциях, куда вносимы были титулы, богатства, кредит при дворе, знание французского языка, а еще более – незнание русского. Присвоив себе важные привилегии, компания сия назвалась высшим обществом и правила французской аристократии начала прилаживать к русским нравам».

Одним из этих «правил» было особое, унаследованное от рыцарских времен понятие о чести, малейшее оскорбление которой может быть смыто только кровью. Эмигранты любили рассказывать о том, что даже сам великий Конде, оскорбив простого дворянина, не счел себя вправе отказать ему в удовлетворении. Таким образом, благодаря французским влияниям, постепенно прививается у нас дуэль, которая до того времени была чужда нашим нравам, и прививается настолько прочно, что уже в начале ХІX века мы можем наблюдать появление и в жизни, и в литературе типа бретера, придирающегося по всякому поводу, чтобы вызвать на поединок первого встречного. На примере нескольких происшествий из светской хроники XVIII столетия можно легко проследить, как быстро менялись в этом отношении взгляды общества. Еще в декабре 1795 года Ростопчин, рассказывает о том, как некий Дубянский, «бывший камер-паж и гвардии капитан, а ныне советник Банка и кавалер Св. Владимира», получил на публичном балу несколько пощечин от одного офицера за то, что позволил себе оскорбительно отозваться об одной особе легкого поведения, на которой этот офицер собирался жениться. Все окончилось легким наказанием обоих участников этого скандала, и ни оскорбленному, ни даже самому рассказчику не приходит в голову мысли, что естественным последствием подобного оскорбления мог бы явиться вызов на дуэль. У того же Ростопчина мы находим рассказ о другом происшествии, касающемся лично его. Ростопчин, в числе шести других камер-юнкеров, был назначен на дежурство к великому князю в Гатчину. Раздраженный тем, что его товарищи уклоняются от исполнения этой обязанности и что поэтому ему приходится дежурить вне очереди, Ростопчин написал обер-камергеру графу П.И. Шувалову письмо с жалобой на таковой их образ действий, причем в порыве гнева обозвал некоторых из них негодяями. Узнав об этом, эти лица, по словам Ростопчина, «сделали все гадости, на какие только могут быть способны бездельники; потом, каждый поодиночке, в тот же день предложили мне драться или отречься от моих слов. Я отвечал им всем. Двое только назначили мне встречу в городе: Голицын и Шувалов. Первый разделся, чтобы драться на шпагах, и не стал драться; другой хотел стреляться насмерть и не принес пистолетов». Так дело и не дошло до дуэли, и все окончилось тем, что Ростопчин в наказание за написанное им письмо был сослан на год в деревню. Столь легко относились в конце царствования Екатерины даже в придворных кругах к вопросам об оскорблении чести.

Постепенно, однако, общественное мнение начинает иначе, более чутко, реагировать на эти вопросы. Характерным примером подобной перемены воззрений может служит известный случай, жертвой которого стал шевалье де Сакс. Незаконный сын герцога Саксонского, блестящий красавец, известный своей храбростью, шевалье де Сакс прибыл в Россию в последние годы царствования Екатерины, желая поступить в русские войска. Его красивая внешность, благородство характера, природный ум и образованность привлекли внимание государыни. Этого было достаточно, чтобы возбудить подозрительность фаворита, Платопа Зубова. Усматривая в новоприбывшем возможного соперника, Зубов решил отделаться от «саксонского бастарда», но, не желая выступать лично, он прибег к услугам молодого 16-летнего князя Щербатова. На гулянии в Екатерингофе последний без всякого повода позволил себе какую-то мальчишескую выходку по отношению к шевалье, на которую тот ответил насмешкой. В тот же вечер при выходе из театра Щербатов вновь пристал к шевалье. Выйдя из терпения, тот дал ему пощечину, а Щербатов в ответ ударил его своей суковатой палкой по голове. В дело вмешалась полиция, и шевалье был отведен на съезжую. Взбешенный таким поворотом дела, он потребовал удовлетворения у Щербатова, а также, догадываясь, кто является истинным виновником нанесенного ему оскорбления, и у Зубова, но ни тот ни другой и не думали откликаться. Между тем все дело было представлено императрице в таком свете, будто зачинщиком его является де Сакс. Государыня приказала его арестовать и выслать из пределов России[121]. Из-за границы шевалье продолжал упорно вызывать на бой своих оскорбителей, не останавливаясь даже перед публикациями в газетах, но совершенно безрезультатно. В прежние годы этим бы, вероятно, все и кончилось, но теперь времена переменились, и в петербургском обществе возмущение, вызванное этим происшествием, долго не могло улечься. Наконец, уже в царствование Александра I, в 1802 году, Зубов и Щербатов решились отправиться в Вену, где в это время проживал шевалье де Сакс, и принять его вызов. Оба поединка состоялись в один и тот же день в окрестностях местечка Петерсвальд, на границе Саксонии и Богемии. В поединке на шпагах между шевалье и Зубовым первый остался невредим, второй отделался пустяшной раной. Второй поединок, на пистолетах, окончился трагически: первым же выстрелом Щербатова шевалье был убит наповал. Таким образом, восторжествовала новая точка зрения, шевалье добился того, чего он хотел, но сам поплатился жизнью.

Помимо подобной перемены во взглядах русского общества, вызванной более тесным общением с носителями французской культуры, можно заметить отражение французских нравов и привычек и на различных мелких фактах повседневной светской жизни той эпохи. «Именно к этому времени относится введение в светское обращение так называемых общественных игр (petits jeux, jeux de société) вроде фантов, шарад, рифм, вопросов и ответов и т. п. Этими чужеземными обычаями были совершенно изгнаны из употребления старинные русские игры и забавы, в конце XVIII века еще державшиеся во многих знатных домах». Правда, при дворе эти заимствованные из Франции развлечения появились уже раньше, еще до революции; мы знаем, что Екатерина забавлялась ими с Сегюром и Кобенцлем во время своего путешествия в Крым, но именно эмигранты способствовали их широкому распространению, в своих невольных странствиях разнося их по всему лицу земли Русской.

В области моды, законодательницей которой вообще, разумеется, была Франция, в это время проявляются некоторые особенности, заимствованные, несомненно, прямо из эмигрантского быта. Так, например, у наших щеголей входит в моду прическа с широким пробором посередине головы,