Французская эмиграция и Россия в царствование Екатерины II - Карл Карлович Миллер

Иоганн Георг шевалье де Сакс. Художник Л. де Сильвестр

Понятно, что пристрастие к французским обычаям вызывало негодование со стороны приверженцев исконных русских порядков; по их мнению, иностранные новшества развратили русское общество, это они были виною «повреждения нравов». «Перенятое нашими молодыми господчиками у иностранцев нововыдуманное обхождение», их «легковерность и вертопрашество» служат, как известно, излюбленной темой для сатирических журналов и комедий той эпохи. «Некоторые из наших молодых женщин, желая возродить французскую любезность, убитую революцией, перестали быть добрыми матерями и порядочными женами и сделались достойными смеха». Это один из тех многочисленных желчных отзывов графа Ростопчина, которыми пестрит вся его переписка с графом Воронцовым.

В совершенно иной области также нельзя не указать на явление, представляющее собою одно из последствий французской эмиграции, а именно: на обогащение наших коллекций художественными произведениями, вывезенными из Франции. Большое количество ценных картин, статуй, дорогой мебели было там выброшено на рынок; владельцы старинных дворцов и замков, изгоняемые из отечества революцией, были рады продать принадлежавшие им сокровища; некоторым удалось вывезти часть своего имущества за границу. Русская императрица, покровительница искусств, русские вельможи-меценаты считались лучшими покупателями, и к ним обращались, их старались заинтересовать все те, кто мог им предложить что-либо, достойное их внимания. Русские дворцы, дома подмосковные украсились за это время замечательными изделиями французских мастеров. Среди русских вельмож, увлекавшихся покупкой художественных произведений, граф Безбородко занимает одно из первых мест. «Граф Безбородко пробыл в Москве один месяц, – сообщает Ростопчин, – и возвратился очень довольный своей поездкой. Ему удалось накупить редких картин и мраморов у графа Головкина, находившегося в Париже во время большой эмиграции… Он уступил графу Безбородко знаменитого Амура, которого Фальконет изваял для г-жи Помпадур». Сам Безбородко так повествует о своем новом увлечении: «Испытав в жизни моей всякого рода мотовства, вдруг очутился я охотником к картинам. Случай разорений французских благоприятствовал мне достать несколько отличных штук, наипаче из школы фламандской. Я получил три картины из коллекции орлеанского герцога, три из Шуазелевой и несколько из других. Словом, с моим жарким старанием, с помощью приятелей и с пособием до ста тысяч, издержанных мною менее трех лет, составил я хорошую коллекцию, которая и числом и качеством превзошла строгановскую». Императрица тратила крупные суммы на покупку как отдельных произведений искусства, так и целых коллекций: покупки эти, производившиеся главным образом через посредство Гримма, носили во многих случаях благотворительный характер: Екатерина покупала предлагаемые ей вещи по дорогой цене, чтобы таким путем прийти на помощь их владельцам. Но, по мере того как она покупала, поток предложений и просьб о покупке все усиливался, и наконец, выведенная из себя Екатерина обратилась к Гримму с следующей отповедью: «Скажите всем маршалам Франции, всем бывшим министрам, придворным и модным людям, которые… ныне вас преследуют, стараясь добиться, чтобы я купила старую мебель, что я берегу свои деньги, не для того чтобы покупать остатки имущества отдельных частных лиц, а для того чтобы, быть может, спасти обломки королевства, если я найду, кому его передать, с уверенностью, что мои деньги будут израсходованы на это дело хорошо и с пользою и достигнут цели».

Не вдаваясь дальше в рассмотрение вопроса о влиянии французской эмиграции на русскую жизнь, мы ограничимся этими отдельными, отрывочными указаниями. Они в достаточной мере свидетельствуют о том, что пребывание эмигрантов в России не пропало бесследно и что влияние их можно проследить в различных областях русской жизни и в разных кругах русского общества. В придворных кругах эмигранты способствовали усилению реакционных настроений: участие их в русской прессе дало им возможность более широкого распространения своих взглядов: наконец, в качестве воспитателей русского юношества они оставили, пожалуй, наиболее глубокий след, причем тут можно различить два совершенно различных направления: с одной стороны, материалистическое мировоззрение в духе энциклопедистов, с другой – постепенный уклон в сторону католицизма. Вместе с тем русскому обществу прививаются ими некоторые взгляды и предрассудки, являющиеся во Франции пережитком феодальных времен, как например, понятие о дуэли как единственном способе разрешения вопросов чести. Далее, французское влияние, отчасти благодаря бракам эмигрантов, вступающим таким образом в русские семьи, распространяется на разные стороны русского общества: развлечения, моды, убранство жилищ и т. д.

Бобовый король. Художник Я. Йорданс (из собрания А.А. Безбородько)

Влияние эмигрантов частью сливается с общей струей французского культурного влияния, охватившего высшие русские классы еще со времен императрицы Елизаветы Петровны, следовательно, задолго до революции, а частью проявляет свои особые, свойственные именно эмиграции и ранее не замечавшиеся черты, как например, реакционная тенденция и проповедь католичества.

Другой весьма интересный вопрос – это вопрос о том, как относились сами французские эмигранты к приютившей их стране. Конечно, на такой вопрос нельзя дать общего ответа. В зависимости от личных свойств каждого отдельного лица и от того, насколько удачно сложилась вся его жизнь среди новой обстановки, ответы будут весьма различны: от резко отрицательных до самых восторженных.

Несомненно, многие эмигранты тяготились жизнью в непривычных, подчас трудных условиях и страдали тоской по родине. Но были и такие, которые настолько свыклись с русской жизнью, настолько к ней привязались, что окончательно поселились в России[122]. У некоторых из них, как показывают примеры таких лиц, как граф Ланжерон, молодой маркиз де Ламбер, два сына графа де Сен-При, эта привязанность к новой родине доходила до того, что впоследствии они в рядах ее войск шли сражаться против своего настоящего отечества и, что особенно следует отметить, сражались они не против революции, против якобинцев, а против императорской, Наполеоновской Франции, широко открывшей двери изгнанникам. Многие эмигранты, окончательно осевшие в России, перешедшие в русское подданство и женившиеся на русских, с течением времени всецело сроднились со своим новым отечеством. Последующие поколения этих французских семейств считали себя уже русскими, и некоторые из них вошли в ряды нашей военной и чиновной иерархии[123].

В вопросе о том, как относились эмигранты к России, нельзя, конечно, основываться на тех заявлениях, которые были предназначены для того, чтобы так или иначе попасть на глаза императрице. Но вот переписка графа Эстерхази с женой, переписка совершенно интимная: тут отпадает всякое подозрение в неискренности. Пробыв более полугода в Петербурге, Эстерхази пишет своей жене, что, по его мнению, Россия среди всех государств является той страной, где «благомыслящие французы пользуются наибольшим уважением и наибольшей безопасностью». Думается, что среди эмигрантов,