Французская эмиграция и Россия в царствование Екатерины II - Карл Карлович Миллер

и если мы проследим их до самого конца, до самых крайних, последних выводов, то мы увидим, что первое из этих течений, продолжая собою старую традицию „вольтерьянства“, явилось одной из составных частей той духовной атмосферы, наполненной туманными мечтами о свободе, равенстве и братстве, в которой воспитались будущие декабристы; тогда как второе течение подготовило почву для того увлечения католицизмом, которое охватило некоторые круги русского общества в первые десятилетия ХІХ века. Разумеется, было бы крайностью утверждать, что влияние эмигрантов послужило как в том, так и в другом направлении главной, а тем более единственной причиной. Особенно трудно установить кажущуюся на первый взгляд парадоксальной связь между эмигрантами и декабристами: тут нужно довольствоваться отдельными указаниями, отдельными черточками, рассеянными в различных семейных, воспоминаниях, позволяющими строить некоторые догадки о том, какие следы должны были оставлять уроки и беседы французских гувернеров в умах их учеников.

Во многих эмигрантах столкновение с непонятной им и подчас неприглядной русской действительностью должно было вызвать дремавший в них с юных лет дух критики и протеста. Как говорит Массон, „даже Монморанси, сделавшись учителем, наверно станет демократом“. Некоторые из этих учителей, не стесняясь, смеялись над русскими порядками; другие, более сдержанные, все же не скрывали своего отрицательного к ним отношения. В воспоминаниях Вигеля мы знакомимся, например, с шевалье Роленом де Бельвилем, гувернером в семье князя С.Ф. Голицына, который говорил „с состраданием, более чем с презрением о нашем варварстве, а при слове „религия“ с улыбкой потуплял глаза, не позволяя себе, однако же, ничего против нее говорить“. Франция, понятно, была для него „прекраснейшей из всех земель, вечно озаренная блеском солнца и ума“, и даже французские революционеры были окружены в его словах каким-то особым героическим ореолом; это новые титаны, временно овладевшие Олимпом.

Сколько таких шевалье проживало в то время в качестве домашних учителей в наших дворянских семьях, и естественно, что годы, проведенные под руководством подобных педагогов, не прошли бесследно для русского юношества. Однако эти мысли и взгляды воспринимались их питомцами далеко не одинаково: некоторые из них просто заражались модной „галломанией“, т. е. преклонением перед внешними проявлениями французской культуры, соединенным с презрительным отношением ко всему отечественному; в других подобные взгляды вызывали более или менее резкий отпор на почве оскорбленного патриотического чувства; были, наконец, и такие, – и именно этих мы в данном случае имеем в виду, – у которых под влиянием такого рода разговоров зарождались мысли о необходимости каких-то перемен, каких-то преобразований, которые могли бы поднять Россию до уровня более цивилизованных западноевропейских государств[115]. Впоследствии к этим юношеским впечатлениям прибавились другие, гораздо более сильные и решающие, но отрицать значение первоначального толчка, данного кое-кем из эмигрантов, едва-ли возможно.

Католическое влияние проследить значительно легче – оно сказывается гораздо более непосредственно. Католические священники-эмигранты, среди которых нередко встречались опытные педагоги, попадая в дом русских вельмож в качестве домашних учителей, обычно становились проводниками этого влияния. Русским юношам, всецело вверенным их попечению, они постепенно умело внедряли свои взгляды, свои верования, и, конечно, скромному, батюшке, по большей части не обладавшему ни их познаниями, ни их умением, приходившему для преподавания.'Закона Божия в дом, где к нему нередко относились пренебрежительно, как к человеку „подлой породы“, было не под силу бороться с ними на этом поприще. „Понятно, что при таком воспитании нашего аристократического юношества оно с самых юных ногтей пропитывалось латинскими понятиями, с самого юного возраста возделывалось для отречения от православия и для принятия латинства“[116].

Особое значение имело в этом отношении и то обстоятельство, что Россия являлась одной из немногих европейских стран, куда был еще открыт доступ иезуитам, этому лучшему орудию католической пропаганды. Орден иезуитов, официально упраздненный в 1773 году, фактически продолжал, однако, существовать. Фридрих II допустил иезуитов в Силезию; Екатерина открыла им только что приобретенную» от Польши Белоруссию. Екатерина, не закрывая глаз на отрицательные свойства ордена, вместе с тем высоко ценила его педагогическую деятельность. В изгнании иезуитов из Франции и в закрытии их школ она усматривала даже одну из причин постигшего Францию развала. «Что бы там ни говорили, – писала она Гримму, – эти плуты наблюдали за нравами и вкусами молодых людей: все, что во Франции было лучшего, вышло из их школ».

Некоторые из французских духовных лиц, нашедших приют в России, принадлежали к иезуитскому ордену; деятельность их по части воспитания русского юношества не встречала со стороны русских властей никаких препятствий. Но и среди светских лиц из французских эмигрантов были, по-видимому, тайные иезуиты, так называемые «иезуиты в коротких платьях»[117].

К числу этих последних относился, например, известный шевалье д'Огар, игравший в царствование Екатерины, и в особенности, в царствование Павла I, заметную роль в петербургском обществе. К каким только приемам не прибегали эмигранты, чтобы обратить на себя внимание императрицы! Так, этот шевалье д'Огар начал с того, что прислал Екатерине проект развития русской торговли с Японией. Императрица оценила этот проект по достоинству, сразу увидев, что автор ничего не смыслит в этом вопросе. «Между нами говоря, – пишет она Гримму, – я думаю, – несмотря на все рекомендации, что этот шевалье д'Огар один из первых сумасбродов в Европе. Молю небо, чтобы он сверх того не оказался величайшим шарлатаном». Тем не менее она, видимо, им заинтересовалась и выслала ему через Гримма 300 дукатов на приезд в Россию. Вскоре по прибытии он был пожалован чином статского советника и назначен вице-директором Императорской библиотеки. «Его нужно почитать первым совратителем нашей русской знати в латинство. Пользуясь своим положением в обществе, как помощника директора Императорской библиотеки, обладающий вкрадчивостью иезуита, он являлся в салонах русских вельмож – Голицыных, Нарышкиных, Гагариных и других, и здесь умел пустую салонную речь пересыпать разными религиозными суждениями и проводить в ум русских идеи латинства»[118].

Другие эмигранты, как например, уже известный нам Сен-При и Шуазель-Гуффье, не принадлежа сами к числу иезуитов, являлись, однако, их горячими приверженцами. «Они принимали самое живое и деятельное участие в делах латинской церкви в России и посредством своих связей с русской знатью употребляли все средства пропагандировать латинство в России, рекомендовали нашим барам латинских духовных на должности гувернеров, учителей и библиотекарей и даже постарались пристроить многих на должности священнические при латинских церквах в Петербурге и Москве»[119].

Наконец, можно сказать, что даже те французы-гувернеры, которые, не признавая никаких религиозных убеждений, внушали своим питомцам чисто материалистический взгляд на жизнь, в некоторых случаях косвенно работали на пользу католицизма, хотя бы уже в силу того что воспитание велось в