Французская эмиграция и Россия в царствование Екатерины II - Карл Карлович Миллер

духе отчуждения от всего русского, в особенности от Русской церкви, и с насмешливым отношением к русским церковным обрядам. Когда впоследствии в некоторых из воспитанных таким образом юношей под влиянием тех или иных жизненных обстоятельств пробуждалось религиозное чувство, то оно находило себе удовлетворение не в православии, а в католицизме. «Русский такого склада должен был искать себе руководителей и наставников в своей религиозной жизни среди сферы, более ему родственной и говорящей одним с ним языком – французским, т. е. среди латинского духовенства, а не православного русского. Таким-то образом наши неверы-бояре и их жены, после нескольких лет неверия и разврата, после оргий петербургских и парижских, делались самыми благочестивыми детьми латинской церкви и летели в ее распростертые объятия»[120].

Одно случайное обстоятельство, сопряженное с пребыванием в России графа Шуазеля-Гуффье, сыграло крупную роль в деле воспитания русского юношества в духе католических традиций. Устроившись при русском дворе, Шуазель выписал обоих своих сыновей, оставшихся во Франции. Младший его сын, еще мальчик, был доставлен в Россию своим воспитателем, аббатом Николем. Этот последний, считая, что соревнование со сверстниками является лучшим средством поощрения юношества, предложил, чтобы вместе с его воспитанником у него обучались пять детей из русских дворянских семейств. Мысль эта была осуществлена и оказалась настолько удачной, что вскоре к нему стали обращаться с просьбами взять и других детей на свое попечение. Слава об успешных занятиях его учеников, об образцовой постановке дела быстро распространилась по Петербургу, для которого подобного рода частная школа являлась совершенной новинкой. Постепенно расширяясь, этот небольшой кружок учеников превратился в целое учебное заведение. В начале 1795 года Николь вызвал из Парижа себе в помощь своего друга аббата Септаво, а затем стал приглашать и других учителей. Это была закрытая школа, ученики там же и жили. У каждого была своя комната, снабженная форточкой, через которую можно было за ним наблюдать. Занятия происходили в общей зале. Предметами преподавания являлись французский и латинский языки, география, история, математика и мораль. Кормили хорошо и обильно; по средам и пятницам соблюдали установленный католической церковью пост. Ежемесячно происходили публичные испытания, на которые приглашались не только родители учеников, но и другие высокопоставленные лица, а также иногда и знатные иностранцы. Подобные испытания, разумеется, способствовали дальнейшему прославлению этой школы. С особым благоволением относилась к ней и ее основателю великая княгиня Мария Федоровна, как известно, специально интересовавшаяся вопросами воспитания. Благодаря ее щедротам аббат Николь имел возможность помогать многим из своих впавших в нужду соотечественников; при ее поддержке школа получила новое, соответствующее возросшему количеству учеников, прекрасное помещение со школьным музеем и библиотекой. В конце XVIII и начале ХIX веков пансион аббата Николя пользовался широкой и вполне заслуженной известностью; среди его воспитанников мы встречаем Голицыных, Нарышкиных, Гагариных, Орловых и других представителей русской знати. Уже одни эти имена показывают, что именно здесь нужно искать один из главных источников того влияния, которое впоследствии привело многих представителей старинных русских семейств к католической церкви. Результаты обнаружились уже в последующие царствования, но семена были посеяны еще в последние годы Екатерины II.

Лев Нарышкин – один из воспитанников аббата Николя. Художник М.М. Даффингер

Французское влияние сказывалось, разумеется, не только в области воспитания молодежи; оно охватило также широкий круг чисто бытовых явлений, прививая новые взгляды, новые вкусы, новые привычки. Большое значение имели в этом отношении смешанные браки. Мы уже упоминали о том, что, по отзыву французского поверенного в делах, русская молодежь была будто бы недовольна большим успехом, которым пользовались французские эмигранты у русских дам и девиц. Хотя этот отзыв и страдает явным преувеличением, все же нельзя не признать, что светская хроника того времени действительно отмечает несколько случаев выхода барышень из родовитых русских семейств замуж за эмигрантов. Впрочем, вполне можно себе представить, что молодые изящные эмигранты с громкими фамилиями, с изысканными манерами версальских салонов, к тому же обласканные при нашем дворе и принятые у нас на государственную службу, могли иногда казаться русским девицам более интересными, чем доморощенные женихи. Особенно привлекательным являлся, по-видимому, графский титул, который в России был сравнительно мало распространен. «Графский титул, который по бесчисленности носящих его мелких, малоизвестных дворян во Франции уже был нипочем, – пишет Вигель, – у нас тогда еще был в редкость, и наши знатные или богатые невесты охотно выходили за сих мнимо знатных людей, особливо когда они имели русский чин. Таким образом, Лапали, Модены, Кейсоны у нас сделались величайшими аристократами и не только сравнялись с знаменитейшими нашими фамилиями, но начали почитать себя выше их». Отметим кстати, что примеры, приведенные Вигелем, являются не особенно удачными: графы де Лаваль, де Моден и де Кейсона действительно принадлежали к старинной французской аристократии. Нужно, впрочем, заметить, что Лаваль, появившийся в России, не имел ничего общего с родом графов де Лаваль, В молодости он был, по-видимому, канцелярским служителем во французском посольстве в Константинополе. Переселившись в Россию, он первоначально занял скромную должность учителя французского языка в Морском корпусе, но вскоре, благодаря красивой внешности и хорошим манерам, проник в петербургское чиновное общество. Женитьба на дочери статс-секретаря Екатерины II, известного богача Г.В. Козицкого, Александре Григорьевне Козицкой, родная сестра которой была замужем за князем А.М. Белосельским, дала ему не только громадное состояние, но и связи в придворных кругах. Родители невесты были сперва против этого брака, но впоследствии должны были с ним примириться. Графское достоинство Лаваль получил уже в России. Он был известен даваемыми им в честь высокопоставленных особ великолепными празднествами и своим обходительным характером. В конце концов граф Иван Степанович Лаваль, кажется, и сам поверил в свое аристократическое происхождение и украсил свой дом в Петербурге старинным гербом графов де Лавалей. Окончил он свою жизнь действительным тайным советником и кавалером ордена Александра Невского.

А.Г. Козицкая. Художник М.Э.Л. Виже-Лебрен

Что касается других двух лиц, упоминаемых Вигелем, графа де Модена, женившегося на княжне Салтыковой, и графа де Кейсона, женившегося на княжне Одоевской, то оба они являются подлинными представителями старинных французских родов, которые и во Франции занимали почетное место при дворе. Наряду с ними можно назвать носителей и менее громких имен, которым также посчастливилось найти в России невест, считавшихся «завидными партиями». Некоторые из этих эмигрантов, получив в приданое за своими женами земельные угодья, стали таким образом более или менее крупными русскими землевладельцами.

Подобные браки, в частности, способствовали также дальнейшему распространению в русском обществе