Французская эмиграция и Россия в царствование Екатерины II - Карл Карлович Миллер

Павлович имел случай даже открыто вступить в пререкания с эмигрантами по политическим вопросам. „Однажды, в то время, когда некоторые французские эмигранты в присутствии императрицы беседовали о так называемом старом режиме, восхищаясь порядками дореволюционной Франции, великий князь Константин Павлович прервал их беседу и стал доказывать, что их суждения о выгодах дореволюционных учреждений лишены всякого основания. Довольно красноречиво пересчитывал он при этом все злоупотребления и неудобства феодального состояния Франции. Но вопрос, откуда великий князь заимствовал все эти данные и свой взгляд на эти учреждения. Константин Павлович отвечал, что он вместе с Лагарпом занимался чтением „Посмертных мемуаров“ Дюкло. Императрица изъявила ему свое удовольствие; эмигранты же совершенно сконфузились“[114].

Великий князь Константин Павлович. Художник В.Лю Боровиковский

Легкое фрондерство, по большей части не идущее дальше чисто мальчишеских выходок, вошло в моду среди некоторой части придворной и гвардейской молодежи. „Великие князья, – пишет Ростопчин, – большую часть времени проводят с молодыми людьми, которым подражают, объявляя себя решительными приверженцами всех новых мод, вводимых очаровательным князем Борисом Голицыным вопреки здравому смыслу и пристойности. Страсть к громадным галстукам, закрывающим подбородок, возбудила здесь неудовольствие. Императрица вторично запретила их носить; но наши молодые люди, несмотря на запрещение, одеваются по-прежнему, и в минувшее воскресенье, когда графиня Салтыкова вздумала образумить своего племянника, он так громко заговорил ей о свободе, что она убежала от него со всех ног, воображая, что в семействе Голицыных скрывается зародыш революции“. Жене, жадно подмечающий малейшие признаки оппозиционного настроения, доносит в Париж о том, что офицеры гвардии на представлении во французском театре комедии Бомарше „Свадьба Фигаро“ несколько раз аплодировали в тех местах, где особенно резко высмеиваются старые порядки и традиции. Правда, что в свое время и французский двор аплодировал этой пьесе, но с тех пор взгляды представителей французского старого режима, принужденных искать убежища за границей, успели во многом измениться; для русской же молодежи сатира Бомарше представлялась еще соблазнительной новинкой. Эти круги, конечно, не сочувствовали эмигрантам и их политическим воззрениям.

Итак, при дворе эмигранты старались, поскольку к тому представлялся случай, проводить свои взгляды путем личного воздействия на отдельных лиц, не останавливаясь иногда и перед довольно предосудительными интригами. Чтобы влиять на более широкие слои публики, для них был открыт другой путь: участие в прессе. Нужно сказать, что в нашей зарождающейся печати эмигранты принимали весьма заметное участие. В „С.-Петербургских ведомостях“, издававшихся при Академии наук, встречаются многочисленные заимствования из выходивших в Париже изданий роялистского направления. Кроме того, некоторые статьи представляют собою, несомненно, корреспонденции из Парижа, посылаемые роялистами: тот и другой материал, вероятно, доставлялся в редакцию при посредстве находящихся в России эмигрантов; наконец, и сами эмигранты непосредственно сотрудничали в газете, перенося на ее страницы и свое понимание событий, и свои политические страсти. Имена этих сотрудников нам неизвестны, и поэтому эта сторона деятельности эмиграции остается до сих пор недостаточно выясненной, но что авторами многих статей являются французы, это вполне определенно доказывается не только общим тоном таковых, но и отдельными выражениями. Так, например, описывая знаменитое ночное заседание 4 августа 1789 года, когда в порыве энтузиазма были сразу уничтожены все феодальные права, автор характеризует это заседание как „бесстыдное для нас, французов, безумие“. Далее, говоря о взятии чернью Тюильрийского дворца 10 августа 1792 года, корреспондент пишет: „Ежели бы мы были в Париже, погасили бы мы кровью нашей сей в аде возожженный трут“. В этих словах ясно слышится голос француза-роялиста.

Все рассуждения газеты о Национальном собрании вполне соответствуют духу, господствовавшему в эмигрантских кругах: о законодательстве, о реформах не говорится ни слова. Зато много пишут о крушении всей социальной иерархии, о неизбежности полного хаоса, о разбоях, грабежах и „полном развращении всего королевства“. Депутаты, по словом газеты, заняты главным образом „театральными представлениями, обедами и карточной игрой“, Мирабо „принадлежит к числу тех, которые из своих философских умствований извлекают то, чем можно набить себе карманы“, и т. д. Для всех крайностей, в которые впадает Национальное собрание, имеется одно, весьма упрощенное объяснение, а именно: действие винных паров. „Почти все сильные головы наших законодателей отягощены винными парами“, – пишет газета, и это упоминание о „буйстве винных паров“ повторяется неоднократно. Сотрудники „С.-Петербургских ведомостей“ смотрят на депутатов свысока и обвиняют их в том, что они „имеют о политических делах самые странные и совершенно мещанские понятия“. Выставляются против депутатов и другие, более серьезные, обвинения: часто говорится, например, о „тайных пружинах“, посредством которых некоторые члены собрания стараются вызвать возмущение в народе, и указывается на то, что они действуют на чернь посредством подкупа. „Мятежники и бунтовщики в саду королевского дворца ропщут не сами собою, но по внушению тех, кто королевской власти противоборствует“, – пишет газета.

Начиная с сентябрьской резни 1792 года известия о парижских событиях становятся более краткими: о казни короля не упоминается вовсе. Подобное умолчание, вероятно, вызвано тем, что русское правительство сочло более осторожным не сообщать в своей газете о цареубийстве; можно предполагать, однако, и то, что лица, прямым или косвенным образом доставлявшие сведения в „С.-Петербургские ведомости“, в то время уже не находились в Париже, либо бежав за границу, либо сами погибнув на эшафоте.

Переходя от политического влияния эмигрантов к влиянию культурному в более широком смысле слова, нельзя не заметить, что в этом отношении наблюдается некоторая двойственность. С одной стороны эмигранты, воспитанные в духе энциклопедистов, являются носителями французской культуры XVIII века, культуры чисто светской, антиклерикальной и отчасти даже антирелигиозной, пропитанной идеями материалистической философии. Нельзя забывать также того, что многие из них, ставшие теперь убежденными роялистами, в молодости своей увлекались либеральными, а иногда и республиканскими идеалами, и эти юношеские увлечения не могли не наложить на них известного отпечатка. „Хотя они и эмигранты, они более или менее заражены взглядами, господствующими в их отечестве“, – пишет Витворт, английский посланник в Петербурге.

С другой стороны, у некоторой части эмиграции из-под слоя наносной философской культуры теперь, под влиянием пережитых невзгод, подымается более старая, унаследованная от предков, религиозная католическая основа; в мировоззрении эмиграции постепенно совершается поворот к неокатолицизму, нашедшему столь яркое выражение в таких фигурах, как, например, Шатобриан и Жозеф де Местр. Не забудем также, что среди эмигрантов находилось немало преданных церкви католических священников и аббатов, религиозные чувства которых особенно обострились во время преследований.

Жозеф де Местр. Художник К.К. Фогель фон Фогельштейн

Оба эти духовных течения в эмиграции не могли остаться без влияния на окружающую их русскую среду,