Французская эмиграция и Россия в царствование Екатерины II - Карл Карлович Миллер

своей жене, что отныне он не станет «слишком горячо поддерживать ходатайства других лиц, тем более что количество несчастных становится чрезмерным». Действительно, наплыв эмигрантов, желавших так или иначе пристроиться в России, был очень велик, многие являлись с чрезвычайно преувеличенными ожиданиями; к Эстерхази таким образом обращалось множество лиц, из которых далеко не все заслуживали поддержки. Бывали случаи явных злоупотреблений. Тот же Ланжерон говорит, что «склонность помогать несчастным жертвам французской революции проявлялась бы в России еще сильнее, если бы среди тех, которые были облагодетельствованы нашей августейшей и несравненной государыней, не попался такой негодяй, как граф Монтегю, который был публично ошельмован»[87]. Понятно, что Эстерхази, от рекомендации которого так много зависело, нужно было быть весьма сдержанным и осмотрительным в сношениях со своими соотечественниками; он не мог обременять императрицу чересчур многочисленными ходатайствами. Нельзя отрицать, однако, зная характер Эстерхази, что опасения за прочность своего собственного положения могли играть при этом несоразмерно большую роль и что не всегда он действовал с должным беспристрастием. Все это давало неоднократные поводы для обид и неудовольствия и создавало ему много завистников: отголоски подобных настроений мы и находим в приведенных отзывах Ростопчина. Не всегда, впрочем, Эстерхази оставался безучастным к просьбам эмигрантов: сам же Ростопчин рассказывает, например, что «Эстерхази недавно пристроил некоего Шамборона, который слывет маиором и кавалером Св. Людовика; он прибыл сюда со своим сыном. Этот сын помещен в кадетский корпус, отец же принят в армию подполковником».

В самом конце царствования Екатерины Эстерхази удостоился еще одной особой милости со стороны императрицы: он был включен в число тех лиц, которым были пожалованы имения из конфискованных польских земель. После окончательного раздела Польши были конфискованы имения «всех участвовавших в бунте делом или советом или иными пособиями, нарушив присягу», а также «отлучившихся вне пределов империи Всероссийской и не вернувшихся к 1 января 1795 года», равно как земли, принадлежавшие польской казне и католической церкви в восставших областях. Таким образом, в руках русского правительства оказался весьма значительный земельный фонд, из которого предполагалось произвести пожалование различных лиц. Осенью 1795 года эта предстоящая раздача «польских деревень» являлась одним из главных предметов интереса и забот сановного Петербурга. Вопрос, всех волновавший, вокруг которого накопилось столько интриг, был наконец разрешен 17 августа. «Всего 62-м лицам было роздано 109 000 душ польских крестьян. Графу Платону Зубову досталось 13 000 душ с доходом в 100 000 рублей на серебро; фельдмаршалам графам Румянцеву и Суворову по 7000 душ каждому». В числе лиц, удостоенных подобного пожалования, было и несколько французских эмигрантов, и среди них на первом месте граф Валентин Эстерхази. Таким образом, потомок венгерских магнатов, земли которых были когда-то конфискованы в наказание за восстание против Габсбургской монархии, французский эмигрант, семья которого лишилась своего имущества по распоряжению республиканских властей, теперь благополучно вступал во владение имениями, отобранными русским правительством у польских повстанцев. Эстерхази получил деревни Луку, Маянов и Витаву с 1000 душ крестьян в Брацлавской и Подольской губерниях.

В октябре 1795 года Эстерхази поехал осматривать пожалованные ему земли. Первое впечатление было не очень благоприятным: имения были в страшно запущенном состоянии; после конфискации сменявшие один другого управляющие, а также крестьяне таскали и грабили, что могли. Кроме того, выяснилось, что часть имений была заложена их прежними собственниками; владельцы закладных, не получая денег, теперь сами в них поселились, и их не так легко было выселить. Некоторые участки оказались спорными; из-за них нужно было вести тяжбы с соседними помещиками. Словом, хлопот было немало. Эстерхази пробыл на месте несколько месяцев, понемногу приводя дела в порядок. Интересно отметить, что, несмотря на то что он приехал, чтобы вступить во владение конфискованными у поляков землями, он был встречен очень дружелюбно польской аристократией: Потоцкими, Ржевускими, Любомирскими и другими. Присмотревшись к местным условиям, он пришел к заключению, что в Луке, где сохранился хороший помещичий дом в чрезвычайно живописной местности, отлично можно устроиться. Широкое приволье польской помещичьей жизни видимо его прельстило. «Чем дольше я здесь живу, тем более я убеждаюсь, что нам необходимо здесь поселиться, – пишет он своей жене, – без этого через четыре года имение будет окончательно разграблено, и у нас ничего не останется, тогда как, живя здесь, мы будем пользоваться такими удобствами, каких мы не могли бы иметь во Франции, даже обладая имением, приносящим 80 000 ливров доходу».

По возвращении в Петербург Эстерхази, который продолжал считать себя состоящим на французской королевской службе, как представитель Бурбонов при русском дворе, испросил у Людовика XVIII разрешение отправиться в продолжительный отпуск, с тем чтобы вместе со своей семьей удалиться в пожалованные ему имения. Хотя, как говорит сам Эстерхази, при настоящем положении вещей дела, которыми приходилось заведовать представителю короля, не могли представлять большого интереса, Людовик XVIII счел необходимым назначить ему заместителя в лице находившегося в России эмигранта маркиза де ля Ферте-Мена. Весной 1796 года, Эстерхази, продав свой петербургский дом, выехал со всем семейством в свое имение Луку: там его и застало известие о кончине императрицы.

Второй член «триумвирата», граф де Шуазель-Гуффье[88], родственник знаменитого министра Людовика XV, был человеком совершенно иного склада. В юности он, подобно большинству молодых дворян, прошел через военную службу, но скоро ее оставил. Военное поприще его совершенно не прельщало; научные, литературные, художественные интересы – вот что, помимо светских развлечений, заполняло его жизнь. Он посещал литературные салоны, где представители аристократии, заигрывавшие с новыми идеями, встречались на равной ноге с писателями и философами. При дворе он вошел в состав того кружка приближенных к королеве лиц, во главе которого стояла семья Полиньяк. С принцессой де Ламбаль, подругой Марии-Антуанетты, его связывали отношения, по-видимому, более нежные, чем простая дружба. С другой стороны, его приятелем был Талейран, в то время еще молодой светский аббат де Перигор, весьма легкомысленно относившийся к вопросам религии. Нельзя не отметить, между прочим, что Талейран, не отличавшийся, как известно, постоянством ни в своих убеждениях, ни в своих привязанностях, оставался неизменно верным этой дружбе. Утверждают даже, будто видели, как он плакал на похоронах Шуазеля-Гуффье, зрелище во всяком случае совершенно необычайное.

С юных лет Шуазель увлекался классической древностью. В то время как его сверстники отправляются в Америку сражаться за независимость Соединенных Штатов, Шуазель, осуществляя свою давнишнюю мечту, совершает паломничество в Грецию, благоговейно разыскивая там остатки художественного творчества Древней Эллады. Результатом его странствий, продолжавшихся более года, явилось великолепно изданное, обширное сочинение «Живописное путешествие в Грецию», украшенное многочисленными гравюрами, чертежами и планами. Не ограничиваясь античной