Французская эмиграция и Россия в царствование Екатерины II - Карл Карлович Миллер

пять очаровательных женщин, одетых с громадным вкусом и изысканностью[78], и шестая в великолепном греческом костюме, возлежавшая на подушках, на восточный манер[79]; князь сидел один возле нее, одетый в очень широкую шубу, похожую на халат; это его любимое одеяние, и часто на нем ничего другого не надето…» Самого Светлейшего Ришелье характеризует в следующих словах: «Это один из тех людей, которых редко можно встретить и которых трудно определить; это странная смесь величия и слабости, смешного и гениального…»

Потемкин ласково встретил новоприбывших и направил их, точно так же, как и графа Дама, к Измаилу, вокруг которого уже стягивались русские войска. В день штурма этой неприступной твердыни, одного из самых кровопролитных в летописях войн XVIII века, они все, перед глазами Суворова, принявшего командование над войсками, показали себя достойными тех славных имен, которые они носили. Их храбрость, их хладнокровная выдержка обратили на себя внимание русских военачальников. Ришелье, ходивший на приступы в штурмовых колоннах под ураганным огнем турок, делавшим крепость, по его выражению, подобной огнедышащему вулкану, отделался легкой раной; его тапка и его одежда были в нескольких местах пробиты пулями. Ланжерон, одним из первых взобравшийся на вражеский бастион, был ранен в ногу и сброшен в Дунай, что не помешало ему потом все же ворваться в крепость. До конца дней своих хранил он белые чулки, надетые им в этот день и выше щиколотки пропитанные кровью, ручьями заливавшей все траншеи. Дама, также не щадивший себя, по-видимому, остался невредим. Принцу де Линю не посчастливилось; ему в самом начале боя раздробило пулей колено, и он принужден был на лодке вернуться в русский лагерь.

Все четверо молодых героев были щедро награждены: Ришелье удостоен Георгиевского креста 4-й степени и золотой шпаги с надписью «За храбрость»[80], Ланжерон был произведен в полковники со старшинством со времени прибытия его в Россию. Роже де Дама и принц де Линь получили Георгиевские кресты 3-й степени.

«Единогласны отзывы о нынешнем герцоге Ришелье, – писала несколько времени спустя Екатерина Гримму, – я желала бы, чтобы он со временем сыграл во Франции роль кардинала этого имени, не обладая, однако, его недостатками. Я люблю людей с достоинствами, а потому и желаю ему всего хорошего, хотя и не знаю его лично. Я написала ему прекрасное, рыцарское письмо, посылая ему крест Св. Георгия, и, назло Народному собранию, я хочу, чтобы он оставался герцогом Ришелье и помог восстановить монархию». Слова императрицы относительно предстоящей герцогу Ришелье исторической роли, как известно, оказались пророческими.

Ришелье[81], бесспорно, является самой крупной фигурой среди эмигрантов, нашедших прибежище в России, да, пожалуй, и среди всей французской эмиграции вообще. Он представляет собой единственный в истории пример эмигранта, которому суждено было не только достичь высокого положения в своем новом отечестве и принять здесь заметное участие в государственном строительстве, но затем впоследствии, по возвращении на родину, стать и там во главе правительства – Ришелье был потомком по прямой линии родной сестры знаменитого кардинала и внуком маршала Ришелье, известного прожигателя жизни, прославившегося при дворе Людовика XV гораздо больше своими любовными похождениями, чем воинскими подвигами. В противоположность своему деду, Ришелье обладал серьезным и вдумчивым характером и отличался строгими нравственными правилами. «Я имел случай близко с ним познакомиться под Измаилом, – пишет адмирал О.М. де Рибас, – и всегда буду рад служить вместе с ним; независимо от его храбрости и военных талантов, я нашел в нем здравый образ мыслей, большую мягкость в обращении, скромность и любезность». Юношей он, по свидетельству современников, производил в Версале впечатление пуританина. Пятнадцати лет от роду он по семейным соображениям должен был жениться на двенадцатилетней, болезненной, немного горбатой графине Рошешуар. Отношения между супругами, всегда вежливые и предупредительные, никогда не стали более близкими. Получив прекрасное воспитание, Ришелье впоследствии расширил свой кругозор продолжительными путешествиями по Европе. В 1787 году, в самом начале войны между Россией и Турцией, Ришелье, будучи в то время молодым 23-летним офицером, обратился к Людовику XVI с просьбою разрешить ему вступить добровольцем в русскую службу, но получил отказ. Мы уже видели, при каких обстоятельствах три года спустя осуществилось его желание и как он сразу же сумел выказать свои выдающиеся воинские способности. Через несколько дней после взятия Измаила Ришелье, несмотря на убеждения Потемкина остаться в России, выехал в Париж, куда его призывали домашние дела: отец его скончался, и он сам теперь становился главою своего дома. Несмотря на громадное состояние покойного герцога, приносившее до 500 000 ливров ежегодного дохода, его имения, вследствие его расточительности и полного неумения вести денежные дела, оказались обремененными большими долгами. Сын его прежде всего озаботился полным удовлетворением кредиторов, а затем значительную часть остающихся доходов предоставил в распоряжение своих сестер. Занимая при дворе должность первого придворного кавалера, он в качестве такового состоял дежурным при особе короля в день бегства королевской семьи из Парижа, но почему-то не был посвящен в эту тайну. Его очень огорчило, что он не удостоился доверия, и кто знает, если бы этот рассудительный, хладнокровный человек был привлечен к этому делу, оно, быть может, приняло бы иной оборот. Вскоре после злополучного возвращения королевской семьи в Париж он был послан королем с тайным поручением, сущность которого до сих пор остается неизвестной, к венскому двору. Выехал он из Франции не в качестве эмигранта, чтобы избежать всех связанных с этим неблагоприятных последствий, а с разрешения Национального собрания, по паспорту, выданному министерством. Предлогом к его отъезду было выставлено нахождение его в русской службе и необходимость выполнить обязательства, принятые им на себя перед русским правительством; при этом он должен был обещать вернуться во Францию по окончании войны, с тем чтобы «приобретенные им военные познания предоставили ему со временем возможность содействовать славе отечества». Но это было сказано лишь для того, чтобы получить паспорт: Ришелье, убежденный роялист, разумеется, не собирался служить новому строю и не думал о возвращении во Францию.

Екатерина одобрила выезд Ришелье за границу. «Он хорошо делает, – писала она Гримму, – что остается с принцами и служит мне, стремясь к восстановлению французской монархии». Покончив с возложенным на него поручением, Ришелье из Вены направился в Петербург. Это было время, когда эмигранты пользовались наибольшим «фавором» при русском дворе, когда в них видели будущих спасителей французской монархии и верили в их близкое торжество, – время самого полного расцвета Кобенцля. Молодой эмигрант, носитель громкого исторического имени, увенчанный к тому же свежими измаильскими лаврами, встретил в Петербурге