Французская эмиграция и Россия в царствование Екатерины II - Карл Карлович Миллер

месяц после выезда из Парижа. Молодой принц де Линь, крайне удивленный появлением своего друга, сейчас же повел его к Потемкину. Светлейший князь Таврический жил в самом центре крепости в большом деревянном доме, который внутри был обращен в роскошный дворец. Дама провели через несколько ярко освещенных зал, украшенных драгоценными восточными коврами; в одной из них играл итальянский оркестр; генералы в блестящих мундирах ожидали выхода Светлейшего. Молодому французскому добровольцу, изъявившему свое желание «поучиться у чесменских победителей», был оказан ласковый прием. В ту же ночь был отправлен курьер в Петербург, он вез письмо Потемкина с ходатайством всемилостивейше разрешить графу Дама сражаться в рядах русских войск, и письмо самого Дама к французскому посланнику графу Сегюру, в котором он извещал о своем приезде и старался объяснить свое поведение. Через две недели пришел благоприятный ответ от императрицы: она соглашалась на просьбу молодого добровольца и ставила лишь условием, чтобы он по очереди носил то французский, то русский мундир. Адъютанту Потемкина, посланному в Париж, удалось одновременно уладить дело и с родными Дама и, кстати, привезти в Россию французского хирурга Массо, которому поручено было заведовать медицинской частью в армии, приступавшей в это время к осаде Очакова.

Граф Роже де Дама. Художник М. Пильте

Три месяца провел Дама в лагере в ожидании начала военных действий, присматриваясь к новым условиям и занимаясь, главным образом, ухаживанием за очаровательными племянницами Потемкина, урожденными Энгельгардт, с которыми Светлейший не желал расставаться даже во время похода, питая то к одной, то к другой из них более чем родственные чувства. Из этих пяти красавиц молодого француза больше всего пленила графиня Скавронская, и он с трепетом спрашивал себя, кто раньше сдастся, крепость или она. За это время к войску прибыл принц Нассау-Зиген, которого Потемкин назначил начальником флотилии и который взял себе Дама в ближайшие помощники. «Будьте покойны, – сказал он ему, – через два месяца вы или будете убиты, или получите Георгиевский крест». Последняя часть предсказания сбылась: в первом же столкновении с турецким флотом Дама, выказав безумную отвагу, овладел знаменем капитан-паши. Потемкин лично зашел в палатку к юному герою, нацепил ему Георгиевский крест и вручил шпагу с надписью «За храбрость». Легко раненный во время одной из вылазок турецкого гарнизона, запертого в Очакове, Дама снова отличился при штурме этой крепости, командуя передовой колонной. Накануне он написал своей сестре в Париж трогательное письмо, в котором он прощался со всеми своими родными и посылал привет тем красавицам, которых он когда-то любил. Затем он до двух часов ночи оставался у графини Скавронской, а с восходом солнца, при 24 градусах мороза, он уже вел свою колонну в атаку. В пылу сражения он не чувствовал холода. Но каково же было его приятное изумление, когда по окончании кровопролитного боя он увидел своего слугу, спешившего к нему, чтобы подать ему теплый плащ, «совсем как при разъезде после оперы». Вместе с Потемкиным, Дама отправился в Петербург; Сегюр выехал ему навстречу в Царское Село и пригласил его обедать. Французский посланник все же счел своей обязанностью спросить по совести своего юного соотечественника, что собственно побудило его отправиться в русскую армию, а не в турецкую, несмотря на добрые отношения между Францией и Оттоманской Портой. «Две причины, – отвечал ему, смеясь, Роже де Дама, – первая, я предпочитаю, чтобы в случае ошибки с моей стороны мне отрубили голову, а не посадили меня на кол; вторая, что, в случае успеха и славы, я здесь ближе к редакторам газет». Более глубоких объяснений посланник от него не добился. На следующий день Дама удостоился представления императрице, которая приветствовала молодого героя соответственной цитатой из Корнелевского «Сида». Со стороны фаворита Дмитриева-Мамонова Дама встретил также весьма любезный прием. Цесаревич удостоил его приглашения на маневры гатчинских войск. Через несколько дней Дама получил предложение окончательно поступить на русскую службу, но не спешил им воспользоваться, предпочитая себя ничем не связывать. Он жил беспечно в Петербурге, имея, как он пишет, трех любовниц и мечтая о новых походах. Летом 1789 года он вернулся во Францию, но Париж, где революция уже давала себя знать, показался ему таким неприветливым, что он поспешил вернуться в лагерь Потемкина на Дунае[73]. На этот раз он оказался здесь не единственным французом. Дисциплина во французских войсках расшатывалась, положение офицеров становилось все более затруднительным, а иногда и небезопасным, с новыми порядками им трудно было примириться; все это побуждало их стараться пристроиться на иностранной службе, в частности в русских войсках; начиналась эмиграция. Среди соотечественников, которые прибыли в лагерь Потемкина вскоре после приезда Дама, был, между прочим, и Ланжерон.

Андре, граф де Ланжерон, или, как его называли у нас, граф Александр Федорович Ланжерон, юношей принимал участие в войне за независимость Соединенных Штатов. Вернувшись на родину, он в 1782 году в Бресте имел случай быть представленным Цесаревичу Павлу Петровичу, путешествовавшему по Европе под именем графа. Севернаго. Это было первое соприкосновение Ланжерона с Россией, но за этим последовала другая, более тесная связь: он женился на княжне Наталии Петровне Трубецкой. В 1789 году принц Нассау-Заген, будучи проездом в Париже, встретил там молодого полковника Ланжерона и предложил ему перейти на русскую военную службу. Прошение Ланжерона, доложенное государыне, удостоилось ее соизволения. «Всякий честный человек благородного происхождения, который пожелает поступить в мои войска, будет в них принят», – заявила Екатерина. В начале 1790 года Ланжерон выехал в Россию. В Царском Селе его ожидал весьма милостивый прием. «Мой мундир вам очень к лицу, – сказала ему Екатерина (он представлялся ей уже в форме Сибирского гренадерского полка), – он несколько аристократичен, не знаю, довольны ли вы этим». О благоприятном впечатлении, произведенном на нее молодым добровольцем, Екатерина сообщает обоим своим любимым корреспондентам: Гримму и принцу де Линю. «По-видимому, он не посещал клуба пропаганды, а придерживается правил благородного французского дворянства, – пишет она, – он мне показался французским рыцарем, не очень-то долюбливающим вашу безумную королевскую демократию»[74]. Ланжерону сейчас же представился случай принять участие под начальством принца Нассау-Зигена в военных действиях против шведов на Балтийском море. За проявленные им храбрость и распорядительность, нашедшие справедливую оценку даже в устах его политического противника Жене, Ланжерон был награжден Георгиевским крестом. По окончании войны со шведами Ланжерон, не желая оставаться праздным, немедленно просил разрешения отправиться на юг, где еще продолжалась война с Турцией. На этот раз Екатерина снабдила его собственноручным рескриптом на имя Потемкина, в котором она