Французская эмиграция и Россия в царствование Екатерины II - Карл Карлович Миллер

самый лестный прием. Императрица отнеслась к нему в высшей степени милостиво: она тут же пожаловала ему чин полковника – во Франции он имел лишь чин майора – и удостоила приглашения на так называемые малые эрмитажные собрания, куда допускались только избранные и где «до сих пор никогда не видели никого в чине и возрасте г. Ришелье». Это приглашение почиталось знаком особого внимания и сразу создавало для данного лица определенное, несколько привилегированное положение при дворе[82].

О.М. Дерибас. Художник И.Б. Лампи Старший

Выше уже было упомянуто, что с соизволения императрицы герцогом Ришелье был составлен план поселения в России французских эмигрантов, состоявших под начальством принца Конде, и что на него же было возложено поручение передать принцу это предложение русской государыни. План этот, как известно, в то время не осуществился.

Вскоре после того Ришелье вместе с Ланжероном были прикомандированы в качестве русских офицеров к штабу австрийской армии, действовавшей против французов, и в ее рядах участвовали в походах 1793 и 1794 годов на Рейне и в Голландии. Им было поручено осведомлять Екатерину о ходе военных действий. И здесь, точно так же, как и в русских войсках, Ришелье сумел выделиться своей храбростью и своим знанием военного дела и приобрести уважение австрийских полководцев. За то, что он поднял оружие против Франции, он был причислен французским правительством к эмигрантам, его недвижимое имущество было конфисковано.

После неудачного исхода кампании 1794 года Ришелье и Ланжерон были снова вызваны в Россию, ехали они, совершенно не зная, что их там ожидает и как дальше сложится их судьба. Проездом они посетили престарелого фельдмаршала графа Румянцева-Задунайского, жившего тогда в уединении в своем дивном имении Ташанах, близ Переяславля, во дворце, более похожем на крепость. Занимая должность генерал-губернатора Малороссии, он оттуда управлял краем и почти никогда не показывался в Киеве. «Заслуженные воины, поклонники отечественной воинской славы, с разных сторон стекались к нему, как на богомолье», – пишет современник. Граф принял обоих французских офицеров очень ласково и проявил к ним большое участие. Он предложил герцогу Ришелье поступить в кирасирский Военного ордена полк, а графу Ланжерону – в гренадерский Малороссийский; оба эти полка были расположены на Волыни.

Ришелье и Ланжерон с благодарностью приняли предложение графа, но оно требовало утверждения императрицы, и потому им нужно было прежде всего побывать в Петербурге.

Прибыли они туда в мае 1795 года уже после заключения Базельского мира. Времена переменились, и отношение к эмигрантам теперь стало совершенно иным. В них разочаровались, их постоянные домогательства надоели. Ришелье надеялся, что он по-прежнему будет иметь свободный доступ ко двору, но теперь его приняли холодно и ко двору не приглашали. Он терял время в напрасном ожидании, и дело его не двигалось с места. «Пребывание мое здесь тягостно и неприятно во всех отношениях», – пишет он графу А.К. Разумовскому в Вену. Он во многом винит Эстерхази, который, пользуясь расположением князя Зубова, имел бы полную возможность помочь своим соотечественникам, но не только ничего не хочет для них сделать, но, наоборот, им вредит, боясь, как бы они не затмили его в глазах императрицы. «Я уверен, что он немало способствовал моему удалению от двора», – говорит Ришелье. Возмущает его также поведение Зубова; в своих письмах он дает яркое описание утреннего приема у всесильного фаворита: «Приезжают в 10 часов, чтобы ждать, когда его начнут причесывать, ибо срок заранее неизвестен; единственный раз, когда я там был, мне пришлось ждать не менее часа, прежде чем нас попросили войти. Он сидел у туалетного столика и читал газеты; мы все ему поклонились, но он не ответил на наш поклон. Ему принесли какие-то бумаги на подпись, и через три четверти часа я подошел к нему; он сказал мне несколько слов, я ему напомнил о нашем деле, о котором г. Морков был столь любезен с ним поговорить; он не ответил мне ни одного слова и подозвал другое лицо; не привыкший к подобного рода обращению, я подошел к двери и минуту спустя убежал, быть может, несколько пристыженный столь большой невежливостью». Ланжерон в своих воспоминаниях также сообщает некоторые подробности об этих приемах. «Всякий день, начиная с восьми часов утра, – рассказывает Ланжерон, – в его передней толпятся министры, Придворные, генералы, иностранцы, просители, лица, жаждущие получить место или какую-нибудь милость. По большей части приходилось ждать четыре или пять часов, прежде чем быть допущенным…» Особенно поразила его любимая обезьянка князя Зубова. «Я имел честь знать эту обезьянку, – рассказывает Ланжерон, – она была не больше кошки и отличалась изумительной ловкостью. Она все время прыгала по люстрам, по карнизам, по каминам и никогда ничего не ломала. Она очень любила пудру и помаду и питала большое пристрастие к прическам с хохлом, так называемым тупеем. Усмотрев хохол, который ей нравился, она бросалась с люстры или карниза на голову носителя подобной прически и устраивалась на ней без стеснения. Удостоенное этого внимания лицо почтительно наклонялось и ожидало, пока маленький зверек кончит свой завтрак или бросится на другой хохол. Я знаю людей, – прибавляет Ланжерон, – которые меняли прическу и устраивали себе более высокий тупей в надежде, что маленький фаворит фаворита обратит на них внимание».

Эммануэль де Ришелье. Гравюра начала XIX в.

Наконец, после долгих мытарств дело Ришелье и Ланжерона уладилось, и оба они были утверждены в своих новых должностях. На прощание они были приняты в Царском Селе императрицей, которая обошлась с ними весьма милостиво, так что оба уехали на Волынь к своим полкам под впечатлением обаятельной любезности Екатерины. Вскоре и тот и другой были назначены командирами тех полков, в которых они состояли. Время их проходило в усиленных служебных занятиях и в изучении русского языка. В столицу до самой кончины императрицы они больше не приезжали. Дальнейшие их служебные успехи, приведшие герцога Ришелье, а затем и графа Ланжерона в качестве его преемника, к занятию должности одесского градоначальника, а впоследствии херсонского военного губернатора и управляющего гражданскою частью в Новороссийских губерниях, относятся уже к следующим царствованиям.

Глава XIIІ

В последние годы царствования Екатерины три французских эмигранта занимали выдающееся положение при дворе императрицы. Это были граф Эстерхази, маркиз де Ламбер и граф де Шуазель-Гуффье. К этому триумвирату, как их называли, должны были обращаться все их соотечественники, желавшие быть представленными ко двору; помимо их, никто из французов не мог туда проникнуть,