Французская эмиграция и Россия в царствование Екатерины II - Карл Карлович Миллер

Появление этого труда, вызвавшего громадный интерес, считалось современниками одним из самых крупных литературных событий; о нем говорили не только в Париже, но положительно во всех европейских столицах. Сочинение это издавалось отдельными выпусками, и, по мере их выхода, Гримм немедленно пересылал их Екатерине. Впрочем, последняя не очень высоко оценила это произведение и в письме к Гримму назвала его «скучной болтовней». В Париже иначе отнеслись к литературным заслугам Шуазеля, и в 1782 году он был избран членом Французской Академии на место скончавшегося д'Аламбера.

Благодаря своему труду о Греции Шуазель приобрел репутацию знатока Ближнего Востока, и, хотя он никогда не имел никакого касательства к дипломатической деятельности, в придворных кругах возникла мысль о назначении его послом при Оттоманской Порте. Кандидатура его на один из самых ответственных французских дипломатических постов была выдвинута кружком королевы. В 1784 году, всего 36 лет от роду, он сменил в Константинополе графа де Сов-При, дальнейшее пребывание которого на этом посту было признано неудобным ввиду слишком ярко выраженных его симпатий к России.

Положение нового посла было крайне затруднительным: это было время, когда Сегюр в Петербурге делал первые шаги к сближению между Россией и Францией, – сближению, которое не могло быть осуществлено без того, чтобы Франция отступила от своей традиционной политики поддержки Турции[89].

Чтобы подчеркнуть перед турками, что он не разделяет образа мыслей своего предшественника, которого он еще застал в Константинополе, Шуазель счел нужным обойтись с ним очень холодно, но на турок это произвело мало впечатления. Благодаря стараниям английской и прусской дипломатии им было отлично известно, что новый представитель дружественной державы в своем столь нашумевшем произведении призывал к разрушению Турецкой империи, угнетательницы греков. Понятно поэтому, что Шуазелю с самого начала крайне трудно было установить надлежащие отношения с великим визирем и прочими представителями Оттоманской Порты. С другой стороны, и русский посол Я.М. Булгаков относился к нему подозрительно, следил через своих соглядатаев за каждым его шагом и в своих донесениях в Петербург весьма недружелюбно отзывался о своем французском коллеге.

Шуазель воспользовался своим пребыванием в Турции, чтобы продолжать свою научную деятельность: он привез с собою несколько ученых, писателей и художников, которые должны были помогать ему в его изысканиях. Однако недоверчивое отношение местных властей, суеверие и враждебность населения на каждом шагу ставили ему препятствия.

Страстный коллекционер, ценитель и знаток античного искусства, Шуазель мечтал завладеть скульптурами афинского Парфенона. Но то, что несколько лет спустя удалось британскому дипломату лорду Эльджину, в это время оказалось не под силу французскому послу. Ему пришлось ограничиться двумя небольшими образцами этих знаменитых изваяний, которые и являются теперь одним из лучших украшений античной галереи Лувра[90], тогда как все остальные скульптуры Парфенона, похищенные лордом Эльджином, красуются в Британском музее. Другая большая археологическая затея Шуазеля, попытка произвести раскопки на месте развалин древней Трои, также потерпела неудачу из-за враждебного отношения местных жителей. Тем не менее за время пребывания в Турции Шуазелю удалось составить коллекцию совершенно исключительной ценности, как памятников греческой скульптуры, так и редких манускриптов и камей.

Политическая деятельность Шуазеля в эти годы, предшествовавшие второй турецкой войне, сводилась, согласно получаемым из Парижа указаниям, к стараниям укрепить и подготовить Турцию к столкновению с Россией, которое уже тогда казалось неизбежным. В Константинополь прибыла французская военная миссия, французские инженеры возводили укрепления по планам, одобренным французским военным управлением в Париже, французские мастера отливали пушки и мортиры по образцам, полученным из французских арсеналов. Но фанатизм турок плохо мирился с подобным вмешательством в их внутренния дела, и они с недоверием смотрели на работы своих христианских союзников. С началом военных действий деятельность Шуазеля получила двойственный характер: с одной стороны, ему нужно было заботиться о снабжении турок необходимыми припасами и продовольствием, с другой – противники Турции, Россия и Австрия, возложили на него попечение о своих подданных, находившихся в турецком плену; в силу обстоятельств он оказался как бы поверенным в делах обоих императорских дворов, и, видимо, именно эта сторона его деятельности была ему гораздо более по душе. «Я всегда буду верно следовать пути, предначертанному мне императрицей, – пишет он французскому министру иностранных дел, – мои инструкции мне это предписывают, а мое постоянное восхищение пред этой бессмертной государыней делает мне из этого столь же непреложный закон». Слова, довольно странные в устах представителя союзной с Турцией державы и ясно показывающие, что Шуазель невольно, под впечатлением того особого обаяния, которое окружало личность русской царицы и мощь Российской державы, был приведен на тот же путь, которым шел его предшественник, граф де Сен-При.

Развитию симпатий Шуазеля к России значительно способствовало и течение внутренних политических событий во Франции. Будучи в молодости склонен щеголять передовыми идеями, он теперь, наоборот, стал убежденным сторонником королевской власти. Даже принеся присягу новому строю, он пишет: «Я могу повиноваться только королю, и повиноваться слепо». Шуазель знал, что из всех монархов именно русская императрица высказалась наиболее решительно в защиту старого режима, он думал, что именно от нее французский король и французское дворянство могут ожидать наибольшей помощи и поддержки; все это склоняло его в пользу России и побуждало поступать так, чтобы по возможности снискать расположение русского двора. В этом отношении он проявлял крайне разностороннюю деятельность: он взял на себя распределение и раздачу русским и австрийским пленным посылок, получаемых ими с родины, нередко помогая им из собственных средств; он устроил госпиталь для больных и раненых, он озаботился приисканием приличных помещений для пленных офицеров. «Если бы не предрассудки турок, препятствующие им склониться на мои настойчивые просьбы, мой дом был бы обращен в убежище для всех подданных вашей бессмертной государыни, – пишет он русскому вице-канцлеру, – я не вижу и не хочу видеть ничего другого, кроме счастья способствовать благотворительной деятельности Екатерины». Своему влиянию приписывал Шуазель даже освобождение своего недоброжелателя, русского посла Я.И. Булгакова, которого турки, по своему обыкновению, в начале войны посадили в Семибашенный замок[91]; во всяком случае, из Константинополя в Триест Булгаков был доставлен на специально ожидавшем его французском фрегате. Иногда к Шуазелю обращались из России с поручениями и более щекотливого свойства; так, например, ему пришлось способствовать побегу нескольких русских и даже одного француза, состоявшего на русской службе, из турецкого плена.

Устрашенный успехами революции, Шуазель в это время начинает вести двойную игру. Оставаясь официальным представителем Франции, он входит в сношения с покинувшими свое отечество принцами, графом Прованским и графом д'Артуа, и предлагает