Французская эмиграция и Россия в царствование Екатерины II - Карл Карлович Миллер

нам не много выше холопа-дядьки, вечного соперника „мусьи“[70], – пишет Вигель, – французы это заметили, но как не было возможности их всех поместить, ибо прибывающие их толпы беспрестанно увеличивались, то, следуя нашей пословице (я думаю, у них же заимствованной), „плоха честь, когда нечего есть“, они рассеялись по лицу земли Русской, чтобы каким-нибудь образом добывать себе хлеб. Умножающееся употребление французского языка способствовало им к отысканию мест; скоро в самых отдаленных губерниях всякий небогатый даже помещик начал иметь своего маркиза. Я знал в Пензенской губернии одного г. Жедришского, у которого было не более 300 душ, обремененных долгами. Его сына воспитывал виконт де Мельвиль».

Среди французских эмигрантов в России почти не встречается лиц, занимающихся каким-либо ремеслом, кустарным производством или мелкой торговлей, в противоположность тому, что происходило в других странах, где эмигранты, в особенности дамы, проявляли в этом отношении большую изобретательность. В Москве несколько эмигрантов стали букинистами, занимаясь главным образом продажей запрещенных в России французских изданий[71]. В Петербурге маркиз д'Отишам (d'Autiehamps), бывший адютант герцога Конде, стал выделывать нечто вроде галош, которые пользовались большим успехом среди модных дам, но это почти единственные примеры. «Не было у нас для французов середины, – говорит тот же Вигель, – они становились или учителями, или вельможами».

Обратимся теперь к этой привилегированной категории. Французский поверенный в делах Жене, ревниво следивший за эмигрантами, доносил своему правительству: «Вообще, оказывают много милостей французским беженцам, прибывающим в Россию; почти все получают чины, более высокие, чем те, которые они имели во Франции, и двор относится к ним с особым вниманием». Замечание это, несомненно, правильно. Но не только двор, но также и русское общество в общем оказывало эмигрантам весьма радушный прием. Оно видело в них носителей той французской культуры, влияние которой у нас в то время было в полном расцвете. Вместе с тем отвращение, вызываемое господствовавшим во Франции кровавым террором и гнетом якобинского режима, побуждало относиться с особым сочувствием к жертвам этих ужасных порядков.

Жан Терез Луи де Бомон Дотишамп. Неизвестный художник

Екатерина с самого начала революции является защитницей и покровительницей тех представителей французского старого режима, которые вынуждены бежать из своего отечества. «Неудивительно, что люди бегут из тех мест, где существование, собственность и безопасность подвергаются насилию оптом и в розницу, – пишет она принцу де Линю, – следует пожелать каждому эмигранту, чтобы ему пришлось лучше там, куда он прибудет, чем было там, откуда он бежит». Со своей стороны, она принимала все меры, чтобы эмигранты могли устроиться возможно лучше в ее владениях.

Впрочем, императрица не ограничивалась заботами об эмигрантах, нашедших прибежище в России, она любила оказывать помощь также и эмигрантам, пребывавшим в других странах. Узнав о бедственном положении того или иного лица, которое она признавала заслуживающим ее внимания, она посылала ему денежный подарок, а иногда назначала и пенсию. Многие, конечно, к ней обращались с просьбами, но в некоторых случаях она сама разыскивала почему-либо заинтересовавшее ее лицо. Гримм являлся главным распределителем ее милостей; в его распоряжении всегда имелась известная сумма на благотворительные расходы, на него возлагались все поручения по этой части, о чем свидетельствуют многочисленные указания в письмах к нему императрицы. Иногда она предоставляла ему самому выбор достойных лиц. «Располагайте векселем на 10 000 по вашему собственному усмотрению, – читаем мы, например, в одном из ее писем, – и, несомненно, чем большему количеству людей вы поможете, тем лучше».

Столь благосклонное отношение к эмигрантам вызывалось, разумеется, в первую очередь общими политическими принципами и симпатиями императрицы. Верная аристократическим началам «уже в силу своего ремесла», как она сама выразилась в прощальном своем разговоре с Сегюром, «роялистка и по званию, и по долгу», Екатерина ненавидела революцию во всех ее проявлениях. Понятно поэтому, что эмигранты, прямые жертвы революции, должны были пользоваться ее симпатиями. В эмигрантах Екатерина видит борцов за восстановление монархического строя, а по ее мнению, только прежняя неограниченная королевская власть может вернуть Франции ее былой блеск и политическое могущество и, следовательно, сделать ее полезным союзником для России. «Что меня касается, – пишет она Гримму, – то всем французам, которые мне встречаются, я проповедую объединение на одном принципе: совершенная верность королю и монархии, с этим жить, с этим умереть, и затем я их отсылаю, говоря им: я буду другом и опорой всех тех, кто так думает». Интересное замечание по поводу отношения императрицы к эмигрантам находим мы в одном из донесений Витворта, английского посланника в Петербурге. «Ее императорское величество, – пишет он осенью 1791 года, – очень ревниво относится к тому, чтобы на нее смотрели как на покровительницу тех друзей монархии, которые принуждены были покинуть свою родину; она вообще любит сравнивать свое правление с правлением Людовика XIV, и в особенности стремится подражать ему в отношении покровительства, которое он оказывал низложенной династии»[72].

Поскольку благожелательно было отношение Екатерины к эмигрантам, настолько нетерпимо относилась она к революционерам и якобинцам. В этом вопросе она всегда оставалась последовательной, будучи к тому же вполне убежденной, что сношения с ними никакой пользы принести не могут. Поэтому всякая уступчивость со стороны других держав ее глубоко возмущала. «Оказываемые вами снисходительность и осмотрительность были бы еще понятны, – пишет она герцогу Седерманландскому, регенту Швеции, – если бы они были основаны на соображениях о временных коммерческих выгодах и эти выгоды зависели бы от от необузданного, грабительского и разрушительного духа, коим воодушевлена эта адская секта. События в той стране представляют, однако, очевидные доказательства несовместимости подобных вещей. Все, кто ревностно содействовал успехам этой секты, делались жертвами ее неблагодарности и бешенства, как бы ради искупления собственных заблуждений и преступлений. Если Бог допустит одержать этой секте в других странах такие же победы, как в самой Франции, то от подобной ей судьбы, какие бы во всем остальном ни делали уступки, нигде не будешь в безопасности».

Карл Сёдерманландский. Художник Л. Паш Младший

Ярким примером непримиримых взглядов Екатерины на все, что имело какое-нибудь касательство к французской революции, может служить ее отношение к молодому герцогу Шартрскому Луи-Филиппу. Сын пресловутого Филиппа Эгалите, будущий король французов, уже примирившийся с законной династией, обратился из Финляндии, где он тогда находился, к шведскому посланнику при русском дворе графу Стаднику с просьбой исходатайствовать ему разрешение проехать российскими владениями в Австрию. «Потомку чудовища, имя которого Эгалите? – возразила Екатерина. – Нет, никогда земля моего государства не запятнается стопами человека, принадлежащего к этому ненавистному роду… Если регент