Мариана - Моника Диккенс

– Пожал-ста, оставайтесь на линии… – И следом за этим раздался голос Сэма, очень далекий и нетерпеливый.

– Алло! Алло, девушка…

– Это я! Э-это Мэри.

– Ох, дорогая. Алло! Господи, как хорошо услышать твой голос. Слушай, почему тебя занесло в Корнуолл? Почему ты не сообщила мне, что едешь туда? – Он засыпал ее вопросами, не давая шансов на ответ. – Слушай, Мэри, дорогая, у меня на Рождество будет несколько свободных дней. Ты переживешь, если я приеду и проведу их с тобой?

– Переживу ли я? Ох, Сэм, это будет божественно! Я забронирую тебе комнату.

– Ангел мой, я не могу дождаться, когда увижу тебя. Я приеду завтра, вероятно, около шести вечера. Твоя мать, конечно, не будет против?

– Она будет счастлива. А что подумает твой отец? Ты не собираешься встречать с ним Рождество?

– Старый дьявол все еще за границей. Живет в Австрии у какой-то сумасшедшей герцогини. Слушай, через секунду пройдет третья минута, а у меня нет больше с собой монет – я в будке.

– Там пахнет?

– Да, но дело не в этом. Я не сказал то, что хотел.

– Что, дорогой?

«Пип, пип, пип», предупредила трубка.

– Я люблю тебя. – Его голос оборвался, и Мэри вышла из будки и пошла по коридору, улыбаясь сама себе нелепой, потаенной улыбкой. А с кресел под прикрытием вязальных спиц и библиотечных книжек за ней следили глаза, которые никогда ничего не упускают.

* * *

Первой мыслью Мэри в канун Рождества было: «Как мне дождаться шести часов?» Она заранее ненавидела каждую минуту из девяти часов, оставшихся до встречи. Люди в отеле казались ей еще более нелепыми и пустыми, чем обычно. Она дочитала свою книжку, а окрестности отеля и море скрылись за завесой дождя.

Впрочем, утро все-таки закончилось, и у Мэри забрезжила надежда, что шесть часов когда-нибудь наступят. Она лежала на кровати, полировала ногти, а там пришло и время чаепития. Миссис Шеннон заточила сама себя в душной игровой комнате, и Мэри пила чай в одиночку, да так и осталась сидеть в конце холла, словно приклеенная к креслу возле двери, делала вид, что читает газету, и с учащенным сердцебиением поднимала глаза всякий раз, когда слышала шум подъехавшего авто.

Постояльцы приезжали в отель, чтобы провести здесь рождественские праздники, и она ненавидела их всех, потому что они не были Сэмом. Прибыл автобус и привез людей с лондонского поезда: семейную пару, выглядевшую вполне приятно, пока они не открыли рот, привлекательного кудрявого мужчину, не пробудившего у Мэри ни малейшего интереса, и бесцветную женщину в таком унылом наряде и с таким безрадостным лицом, что уж лучше бы она вообще не рождалась на свет. Мэри разглядывала их, как разглядывали их с матерью, когда они приехали сюда неделю назад, и новенькие растерянно глядели на нее в ответ.

После них приехала на автомобиле пара любителей игры в гольф, а потом прибыли какие-то жалкие и потерянные молодой человек и девушка; возможно, у них должен был быть медовый месяц, но им так и не позволили пойти к алтарю. Сэма не было. На больших окнах в холле задернули шторы, однако Мэри слышала, как ветер швыряет в оконные стекла струи дождя. Сидя в тепле отеля, она думала о том, как Сэм едет к ней по дороге и ветер так же швыряет струи дождя в его ветровое стекло. Он едет к ней. К ней – это было невероятно.

Шел уже восьмой час. Большинство постояльцев разошлись по своим комнатам, чтобы одеться к празднику, а Мэри все сидела в холле. Приехала огромная семья – веселый отец в рубашке нараспашку, мать (немецкий идеал материнства) и куча детей, все веснушчатые, открытые и раскованные, а их багаж состоял в основном из объемных сумок и картонок с одеждой. Интересно, думала Мэри, надолго ли они приехали, сколько дней в отеле могут себе позволить? Она предположила, что у матери семейства есть богатая сестра, считающая своим долгом помочь бедной Норе. И тут она услышала низкий рев автомобиля, подъезжающего к отелю. У нее не было сомнений – это Сэм, поэтому она вышла на улицу.

Там стоял большой двухместный автомобиль, из которого кто-то выходил. Едва Сэм увидел Мэри, он утащил ее в полутьму между фарами и светом, падавшим из открытой двери, и поцеловал, словно всю дорогу из Лондона не думал ни о чем другом.

Внезапно он отстранил ее от себя и спросил:

– Милая, ты выйдешь за меня?

– Конечно.

– Слава богу, – сказал он и поцеловал ее снова.

Портье прочистил горло, словно трубил в противотуманный рожок.

– Багаж имеется, сэр?

– Да, пожалуйста. В багажнике… Пойдем, дорогая, – спохватился Сэм. – Не надо тебе стоять под дождем.

Они зашли в отель, держась за руки, и у вязальщиц полезли глаза на лоб, а самые впечатлительные пропустили петлю.

В последующие три дня в отеле «Залив Сент-Джастинс» еще не раз пропускались петли, поскольку со времени большого скандала со старшим портье и горничной со второго этажа отель не видел таких пылких влюбленных, как Сэм и Мэри.

В тот первый вечер они нашли миссис Шеннон в баре. Она пила в одиночестве сухой мартини, глуша воспоминания о проигрыше в бридж, и, когда сообщили ей новость, соскочила с барного табурета и, воскликнув «Дорогая!», обняла Мэри так, как не обнимала с детства. Потом встала на цыпочки и поцеловала Сэма, а он робко улыбнулся и пробормотал: «Огромное спасибо».

– Почему ты ничего не говорила мне раньше? – спросила миссис Шеннон, снова влезая на барный табурет. – Альберт, три коктейля с шампанским, пожалуйста, и один себе. У нас замечательный повод. Нет, Мэри, ты могла бы мне сказать. По-моему, это нечестно.

Мэри взглянула на Сэма.

– Ну, в общем-то, говорить было не о чем. Все решилось минуту назад, правда, Сэм?

– Быстрая работа. – Миссис Шеннон была сбита с толку, но восприняла все весело. Она украдкой поглядывала на Сэма, пытаясь привыкнуть к мысли, что он ее будущий зять. – Благословляю вас! – Она подняла бокал.

Альберт поднял свой стакан, потому что предпочел пиво, и сказал:

– Могу я позволить себе смелость выпить за счастливую пару?

После обеда все танцевали под Кола Колльера и его трио «Труро» и бурно веселились. Были и бумажные гирлянды, и падуб, и яркие шары, и рождественская елка с разноцветными огоньками и стеклянными игрушками, и мишура, только никаких подарков не было. Потные подростки толкали по танцполу матрон в коричневой кисее и с искусственными розами на плечах, а улыбающиеся во весь рот девушки в розовой