Мариана - Моника Диккенс

Ван де Мейер, пожалуйста… – Американка стала такой доброй и внимательной и создала столько проблем, что просто ужас. – Пожалуйста, – снова проговорила Мэри слабым голосом, когда миссис Ван де Мейер подпрыгнула на сиденье и, наклонившись через Мэри, сказала:

– Ох, мистер Ховард, Мэри нехорошо. Остановитесь около аптеки, скорее, мы должны что-то сделать.

Сэм смог немного уменьшить переполох, сказав, что они почти уже дома, но она продолжала суетиться, то всматриваясь вперед, то поворачиваясь назад, душила Мэри заботой, говорила, восклицала и по-прежнему бубнила про аптеку…

– Ради всего святого, миссис Ван де Мейер, – еле слышно прошептала Мэри, – вы когда-нибудь помолчите?

– Очевидно, нет, – отозвался Сэм, по-прежнему сурово и сосредоточенно глядевший на дорогу. Внезапно возле машины закричали чьи-то голоса и пропали, однажды туман озарила вспышка, потом из ниоткуда появилось мужское лицо, человек тоже кричал… Прошла целая вечность, прежде чем они въехали в Лондон и смогли выбраться из вереницы авто. Понемногу видимость улучшалась, уличные фонари стали видны в редеющем тумане. Сэм прибавлял скорость, срезал углы, ненадолго останавливался на перекрестках и мчался дальше. Очевидно он хорошо знал дорогу. Мэри откинулась назад и закрыла глаза. Крыса бегала и бегала и теперь, странное дело, добралась до ее головы.

– Где мы? – спросила миссис Ван де Мейер. – По-моему, я должна знать эти улицы.

– Беркли-сквер.

– О! Впрочем, нет, сначала отвезите Мэри, ей слишком плохо. На Слоан-сквер, а меня уже потом. Я должна доставить ее домой. Я не могу ее бросить. Пожалуйста, мистер Ховард, – сказала она, когда Сэм остановился, и дверца волшебным образом открылась снаружи. Она протестовала, выставив ноги на тротуар под удивленным взглядом швейцара, но Сэм был тверд.

– Все в порядке, честное слово, – лепетала Мэри, – моя мама уже дома, все в порядке… Я… – У нее стучали зубы, и она с трудом говорила. На самом деле ей хотелось кричать, орать, биться в истерике.

Наконец они отъехали от отеля, и беспокойный голос на тротуаре замолк, словно его и не было. Тело Мэри стало центром болевых кругов, они сужались и расширялись, иногда достигали ее головы и пульсировали там, жужжали, гудели. Агония и пальто миссис Багот – они снова соединились.

– Слоан-сквер? – спросил Сэм. – Какой адрес? – И кто-то, возможно, миссис Багот, ответила: – Маргерит-стрит, сорок четыре.

Машина остановилась снова, Сэм вышел. Мэри смотрела ему вслед, как он взбегает по трем ступенькам к ее собственной красной двери. Она хотела крикнуть, сказать, что звонить бесполезно, потому что у Дорис выходной, а мама не возвращается до позднего вечера, но не смогла. Сейчас она была всего лишь пассажиркой без собственной воли. Кто-нибудь когда-нибудь уложит ее в постель, и там она умрет.

Он вернулся.

– Никто не отвечает. В доме звонит телефон, вероятно, это миссис Ван де Мейер. Где ваш ключ? – Он взял ее сумочку и пошарил в ней. – Черт, его там нет, глупый я идиот. – Дверца захлопнулась, и они снова поехали. Ехали, ехали без остановки.

– Держитесь, – повторял он. – Очень больно?

Больно? Еще бы, когда болит все, что только может болеть! Она стонала, а потом ей почудилось, что он пробормотал: «Милая! Бедняжка!» Но ее сознание было в таком тумане, что она ничего не помнила точно. Накатил новый приступ боли, пронесся, и она поняла, что скоро либо потеряет сознание, либо ее стошнит… Она так никогда и не узнала, что из этого случилось на самом деле.

* * *

Мэри лежала в постели. Боль и туман исчезли, а с ними и маленькое, серое лицо с острым подбородком и огромными, как креветки, бровями. Исчез и рокочущий бас. Нет, он снова появился в другой комнате.

– Посадите ее в «скорую», а я поеду на своей машине в больницу и позабочусь, чтобы там приготовились ее принять.

Интересно, о ком они?

– Хорошо, доктор. – Это говорил Сэм. Он вошел с ее пальто в руках – она не помнила, когда сняла его, – и, сев на кровать, приподнял Мэри и накинул пальто ей на плечи. Она обняла его за шею и поцеловала, выражая таким образом радость, что боль прошла, а в голове прояснилось.

– Спасибо, – сказал он и засмеялся, а у нее окончательно прояснилось сознание, и она поняла, что не нужно было этого делать. Но где же она? Она села и огляделась. Комната показалась ей старомодной, но, в общем, приятной, в ней царил мужской беспорядок. Не то что в ее голубой с белым спальне.

– Я хочу домой, – жалобно попросила Мэри.

Сэм с очень серьезным видом застегнул ее пальто на верхнюю пуговицу.

– Вы поедете домой, – ответил он, – но сначала вам удалят аппендикс. – Он встал, наклонился над ней и улыбнулся. – Поехали. – Осторожно, словно хрупкий фарфор, он взял ее на руки.

* * *

Придя в себя после анестезии, она поцеловала хирурга, мужчину с тонкими губами и синим подбородком, которого в обычной жизни едва ли кто-нибудь целовал. Внезапно вспомнив, что она проделала еще кое с кем такую же непростительную вещь, Мэри залилась слезами, отчаянно и безудержно, и рыдала, пока не кончились силы, а сама она забыла про причину своих слез. Мать пыталась ее успокоить, но одна из сиделок сказала:

– Ой, они всегда рыдают, миссис Шеннон, когда приходят в себя. Либо смеются как пьяные. Это ничего не значит.

Мэри лежала в приятной маленькой палате, белой и чистой, с голубым креслом и очень милой картиной на стене напротив койки: поляна в зеленом лесу, земля покрыта туманным озером невероятно голубых колокольчиков, а среди них – женщина с красным зонтиком. Мэри часами разглядывала простые краски на картине, позволяя мыслям блуждать с роскошной праздностью, чего никогда не бывает в обычной жизни. У нее почти ничего не болело, ей давали таблетки, чтобы она хорошо спала ночью. Все было очень мирно, и даже сиделки не мучили ее своей болтовней.

Сначала к ней никого не пускали, кроме матери, а та навещала ее, как только ей удавалось выбраться из ателье.

– Боюсь, что скоро к тебе косяком пойдут твои тетки и кузины, – хмуро сообщила миссис Шеннон. – Они звонят целыми днями, и это утомительно, хотя они все такие милые. – Мать расхаживала по палате. Она никогда не умела спокойно сидеть на месте, и ходила, брала в руки какие-то вещи, снова ставила на место, поправляла в вазе цветы, наклонялась над туалетным столиком и пудрила нос или, послюнявив палец, поправляла на лбу прядь волос.

– Расскажи мне семейные новости, – попросила Мэри. – Она лежала в постели, следя за матерью взглядом. – Наверняка они есть.

– Дай-ка подумаю. О да, конечно, вот какая