Мариана - Моника Диккенс

Время от времени из дома доносились голоса. Голос Джоуитта-старшего был очень хриплым и прерывался жестоким кашлем курильщика.

В отеле Мэри взглянула на себя в зеркало и смирилась с фактом, что она никогда еще не выглядела так непривлекательно. И надо было ей именно теперь встретить такого действительно приятного мужчину – что ж, привычная подлость судьбы. Но сейчас ей надо продержаться, не опозорившись, и, если боль, как утром, продлится три часа, она сможет благополучно вернуться домой. Возможно, Сэма она больше никогда не увидит. «Хотя я все равно умру», – бесстрастно подумала она.

Ветер дул ей прямо в лицо, пролетев через долину, и она плотнее закуталась в пальто, чувствуя себя одинокой и потерянной. Как приятно было бы лежать в постели и чтобы кто-нибудь о тебе заботился. Неожиданно ей захотелось, чтобы ее мать была медлительной, неповоротливой старухой с огромными ляжками.

Стоять на террасе было слишком холодно. Она спустилась и, обогнув дом, зашла внутрь. В столовой, где вся мебель была накрыта чехлами, стояли, склонившись над большими листами, разложенными на овальном столе, Сэм и мистер Джоуитт. К нижней губе мистера Джоуитта прилипла сигарета, которую он вынимал, только чтобы откашляться, а иногда кашлял, не вынимая ее изо рта, и хрипел, словно был при смерти. Он выглядел очень неопрятно, со слипшимися волосами и глазами, похожими на яйца, сваренные вкрутую.

– Теперь возьмите ваш план дома, – повторял он, – возьмите ваш план дома – пятьдесят пять на тридцать. Не смотрите на тот, другой, возьмите ваш план…

Сэм сжимал в зубах трубку, торчавшую куда-то вбок. Когда вошла Мэри, он поднял голову, улыбнулся ей, и они обменялись полным ужаса взглядом, когда на Джоуитта напал новый приступ отвратительного кашля. Мэри чувствовала себя лучше и пошла помочь миссис Ван де Мейер – та стояла на коленях на пыльном полу, пытаясь измерить носовым платком окружность колонны.

Наконец они собрались уходить. Мистер Джоуитт свернул планы в трубочку, и они прошли к автомобилю, ждавшему на гравийной дорожке у дверей. Миссис Ван де Мейер не хотелось уходить, и она постоянно оглядывалась, снова и снова бросая на что-то взгляд, а когда Мэри подумала, что миссис Ван де Мейер наконец действительно готова уехать, – та в самом деле даже поставила ногу на подножку, – вдруг она увидела дымовую трубу и потащила мистера Джоуитта по гравию, чтобы лучше ее рассмотреть.

Сунув руки в карманы, Мэри прислонилась спиной к машине и вздохнула. Сэм подошел и встал перед ней совсем близко, так что она увидела стежки на его синем свитере.

– Слушайте, – сказал он, – у вас все в порядке? Мне неловко вмешиваться, ведь вы очевидно хотите, чтобы вас оставили в покое, когда вы чувствуете себя хуже некуда. А ведь все именно так, верно? Во всяком случае, так было за ланчем.

– О боже, вы заметили?

– Я не мог не заметить.

– Ой!

Его свитер был ручной вязки. Кто-то ошибся, одна петля была крупнее остальных. «Интересно, – подумала Мэри, – кто его связал? Хорошо бы мать».

Она заговорила, опустив глаза:

– Мне ужасно больно, вот и все. Так иногда бывает, но сейчас уже все прошло, в самом деле прошло. Я не хочу, чтобы миссис Ван де Мейер заметила, иначе она устроит переполох.

– Не заметит. Она так увлечена этим ужасным домом, что не заметит, даже если вы умрете. Слушайте, вы вправду пришли в себя? А то давайте я сяду за руль. Я с удовольствием это сделаю.

– Что, в самом деле? Было бы чудесно. Я… – По гравию зашуршали шаги, и мистер Джоуитт, кашляя, появился из-за машины. Сэм протянул руку и помог Мэри выпрямиться.

– Все в порядке? – спросил он, не выпуская ее руку. – Ничего, скоро вы вернетесь домой. Скажите, – шепнул он, – разве он не ужасен?

– Ужасен, – подтвердила она и улыбнулась ему.

Они повезли мистера Джоуитта в его контору. Он сидел сзади, положив локти на спинку переднего сиденья, и дышал Мэри в шею. Когда он вышел, миссис Ван де Мейер задержала его на тротуаре и успела сказать в окно машины еще много всего. Потом он приподнял свой котелок и сказал: «Будьте здоровы». Когда они отъезжали, Мэри оглянулась и увидела, как он сплюнул в водосток.

Теперь она оказалась в середине: никто этого не предлагал, так получилось само собой. Она сидела на мягком сиденье, откинувшись назад, а миссис Ван де Мейер и Сэм разговаривали через нее. На руле лежали его руки, длинные, смуглые, с узловатыми суставами.

Сумерки были краткими. Наступившая темнота принесла с собой туман, поначалу прозрачный, клубящийся, который по мере приближения к Лондону густел и смыкался перед машиной, отбрасывая назад свет их собственных фар. Точка красного света казалась далекой, но вдруг Сэм внезапно крутанул руль, чтобы не врезаться в стоявший на дороге грузовик, почти нависший над ними. Миссис Ван де Мейер вскрикнула, а Сэм сказал: «Ради бога…» – и сбросил скорость до минимума.

«На этот раз я буду тебя игнорировать», – сказала Мэри крысе, начавшей грызть ее внутренности.

Сэм опустил в дверце стекло и то и дело высовывал голову, вглядываясь в дорогу, и когда боль стала на этот раз гложущей, упорной, а не волнами, как раньше, Мэри повернула голову вправо и незаметно застонала в его пальто. Миссис Ван де Мейер сидела на краешке сиденья, безуспешно протирая ветровое стекло душистым платочком, и приговаривала:

– Знаете ли вы, что я ничего не вижу?

– Боюсь, нам придется поднять ветровое стекло. Я не вижу бордюр, – сказал Сэм и внезапно втянул голову в плечи, да так резко, что Мэри ударилась затылком о спинку сиденья и с виноватым видом поскорее села прямо.

– Что такое? – спросил он.

– Снова началось… – прошептала она.

– Господи! Вы сможете потерпеть до дома? Уже немного осталось.

– Да, все нормально. – Она сгорбилась и согнулась пополам над сложенными руками. Удушающий ледяной воздух ворвался в машину, когда Сэм поднял ветровое стекло, но зато теперь можно было ехать немного быстрее, и вскоре они догнали процессию машин, тянувшихся по Вестерн-авеню. Обогнать их не было никакой надежды, оставалось лишь тащиться в очереди. Так они никогда не доедут до дома, а гложущая боль никогда не затихнет. Мэри тихонько застонала, и пенсне миссис Ван де Мейер сверкнуло на нее из мехового вороха шубы, который она наглухо застегнула у горла.

– Что такое, Мэри, вам плохо? Ой, господи, вы ужасно выглядите, дорогая. Бедный ребенок, скажите мне, в чем дело, и я…

– Все нормально, честное слово, все будет хорошо, когда я вернусь домой. Ничего особенного, честное слово, миссис