Мариана - Моника Диккенс

– Ой, вряд ли у нас получится.

– Почему же? Господи, будь у меня такой дом, я бы только радовалась, что все им любуются.

– Да, я понимаю, но эти люди могут быть против. Никогда не знаешь… – Но нет, бесполезно. Она все равно поступит по-своему, пройдет на высоких каблуках и в маленькой остроконечной шляпке по мощенной плиткой дорожке к домику, как уже заходила во множество частных садов, в алтари и даже за кулисы Шекспировского театра – всюду, куда нес ее энтузиазм. С naïveté – наивностью богатой особы – она, казалось, не замечала досаду и насмешки, зато Мэри мучительно, по-английски, стыдилась за нее. Она привязалась к маленькой женщине, похожей на пекинеса, у которой служила шофером, компаньонкой и гидом по достопримечательностям Англии в пределах дневной поездки от отеля «Беркли» на Пикадилли.

Миссис Ван де Мейер была одной из лучших клиенток миссис Шеннон. Приезжая в Англию, она каждый раз покупала неподходящую одежду в ателье «Лилианна», которое через два года после временных трудностей превратилось в одну из наиболее солидных фирм на Саут-Молтон-стрит.

Примеряя маленькое черное платье, отделанное обезьяньим мехом, миссис Ван де Мейер пожаловалась миссис Шеннон, что нанятый ею шофер зануда и к тому же не знает про Элеанор Кросс[76]. Миссис Шеннон, всячески стремясь ей угодить, предложила в качестве шофера Мэри. Американке так понравилась идея, что она действительно купила платье с обезьяньим мехом, которое уже какое-то время – из-за непомерно высокой цены – было в ателье как белая ворона. Но миссис Шеннон была готова сделать скидку.

Мэри никогда не слышала про Элеанор Кросс, но, призвав на помощь путеводители и свои мозги, справилась с задачей и теперь с удовольствием крутила руль большого арендованного «бьюика»-купе. Это была приятная, необременительная смена деятельности после двух лет напряженной работы, когда она с утра до вечера делала заметки на модных показах, моделировала в ателье одежду и, лежа на полу в спальне, придумывала красивые фасоны на нестандартные фигуры. Миссис Ван де Мейер была приятной и в денежных вопросах. Не предполагалось, что она должна платить за что-нибудь дополнительно, но нередко, когда они расставались вечером, Мэри, раздраженная и обессилевшая за день общения с неугомонной американкой, со смущением принимала банкноту в пять фунтов.

И вот миссис Ван де Мейер с беззаботным видом вышла из кованых ворот. Ее выпроваживала с участка сердитая женщина в папильотках в сопровождении рычавшей дворняжки и двух мальчишек, доедавших хлеб с вареньем.

– Все в порядке, – сообщила миссис Ван де Мейер с довольным видом, когда Мэри открыла для нее дверцу. – Дом сдается в аренду, собственники за границей, но женщина дала мне телефон агентов, так что мы можем заехать и поговорить с ними прямо сейчас. Их контора находится в том городке, что мы недавно проезжали.

Чувствуя внезапную усталость и уныние при мысли о том, что теперь она опоздает на обед с Хью и он будет еще угрюмее обычного, Мэри вывела «бьюик» с площадки перед воротами, а неприветливая компания глядела на них с тупым неодобрением. Потом младший мальчишка пнул дворняжку, мать отвесила ему подзатыльник, старший показал очень грубую комбинацию пальцев, и Мэри выехала на дорогу.

Несгибаемое упорство и беззастенчивость миссис Ван де Мейер творили чудеса. Так было и на этот раз при общении с риелторами «Джоуитт, Джоуитт и Сиклмор». Джоуитт-старший согласился – за вознаграждение, разумеется, чисто номинальное – от лица собственника недвижимости или персоны либо персон, представляющих его интересы и т. д. и т. п. предоставить за вознаграждение план и, более того, лично провести экскурсию по дому для миссис Ван де Мейер и ее английского архитектора. Мэри подумала: а что сказал бы на все это мистер Ван де Мейер? Он как-то никогда не упоминался, насколько она могла судить, поэтому либо уже умер, либо… У нее снова заболел живот (в последнее время это случалось регулярно), и она молча и отрешенно проехала в сгущавшихся сумерках шестьдесят миль до Лондона. Миссис Ван де Мейер до самого Хай-Уикома бубнила про дом, а после этого про свою операцию.

– Значит, договариваемся на четверг, – подытожила она, когда швейцар помог ей сойти на тротуар. – Я позвоню вам, когда поговорю с мистером Ховардом. До свидания, милая. Купите себе что-нибудь приятное.

Мэри чуть не заплакала, когда американка сунула ей на колени купюру и отбыла восвояси. Неужели она никогда не избавится от этой нелепой привычки чуть что лить слезы? Она всегда плакала из-за ерунды, даже когда у нее было все нормально, а еще она никогда не умела получать выгоду от своих вспышек гнева. Это было так абсурдно, но она просто не могла ничего поделать – вот как невозможно прекратить чихать. Она тихонько всхлипывала, огибая Беркли-сквер, так как боль, глодавшая ее всю обратную дорогу, никуда не делась. На Гросвенор-стрит она взяла себя в руки, чтобы не испортить макияж, так как заезжать домой перед встречей с Хью было уже некогда, поставила машину в гараж у «Марбл Арч» и взяла такси до «Кафе Ройял», где на балконе ее ждал обед с холеным молодым человеком, который когда-то крутил любовь с мелкой кинозвездой и теперь, как и Мэри, явно удивлялся, зачем ему опускаться до таких неинтересных вечеров.

В четверг Мэри проснулась с мучительной болью в животе и прокляла омаров «Ньюберг»[77]. Неужели так бывает у всех, кто не знает меры? Болело сильнее обычного. Мамочка даст мне либо немного соды, либо немного виски или джина – что-нибудь! Мэри перекинула ноги через край кровати и села на секунду, нащупывая тапочки, но тут же побежала в ванную, где ее вырвало.

В дверь заглянула заботливая Дорис, преемница Мейбл.

– Ой-ой, мисс Мэри, ой, бедная! Давайте я помогу вам! Может, вам подержать голову?

– Уйдите, уйдите. Я умираю… – Но это было хуже, чем смерть, и после, когда она, обессилев, сползла на пол ванной, боль так и оставалась внутри, наплывая волнами, вероятно, как при родах, только хуже, потому что не обещала ничего хорошего. Во время затишья Мэри вернулась в спальню, стараясь не глядеть на поднос с завтраком, который Дорис оставила возле кровати. Боль, как всегда, скоро вернется, а ей еще надо одеться, иначе она опоздает к миссис Ван де Мейер и этому… как-там-его, будь он неладен! Морщась от боли, она металась по спальне, доставая одежду и позволяя себе роскошь стонать. «Мне больно, мне больно!» – завывала она, глядя на свое бледное отражение в зеркале.