Мариана - Моника Диккенс

ему не подарят велосипед ко дню рождения. Она давно уже решила извиниться перед ним, но никак не могла себя заставить. Усилие было чудовищным, почти физическим, и с каждой минутой промедления становилось все невозможнее.

Наконец она протянула руку, сжала его колено и тихо прошептала:

– Извини, Пьер. Я глупо поступила.

Все еще глядя перед собой, он издал какой-то неопределенный звук, очень французский.

Она заставила себя унижаться дальше, пытаясь вернуть прежнее тепло.

– Мне ужасно жаль, Пьер, правда. Я не хотела, чтобы так вышло. Ты ведь знаешь, что можешь целовать меня всегда, в любом месте и в любое время.

Постепенно он пришел в себя, торжествуя, и ради мира между ними она позволила ему наслаждаться своей правотой, пока она уныло витала в мрачном чистилище, будучи неправой. Вскоре он запел какую-то песенку и поехал через Стейнс аккуратно, с довольным видом, и наклонился, чтобы поцеловать Мэри, когда их остановил полицейский.

Какой же осторожной ей надо быть, думала она, чтобы поддерживать между ними правильные отношения после свадьбы. Она не могла представить себе семейную жизнь, состоящую из яростных ссор и бурных примирений, которая нравится некоторым парам. У нее самой много недостатков, и ей нужно будет как-то их сдерживать. Внезапно она почувствовала себя очень старой, словно молодость закончилась, и это было неразумно, ведь она собиралась замуж за молодого, веселого мужчину. «Ты слишком серьезно смотришь на жизнь, девочка, – сказала она себе. – А я-то думала, что ты излечилась от этого в Драматическом колледже».

Пьер пел, и она стала ему подпевать. Навстречу мчались поля и перелески, а последние стигматы урбанизации уже остались далеко позади.

Благодаря (или вопреки) карте, которую нарисовала тетя Мавис чуточку неправильно, но с детальным описанием всех углов, где им не нужно было сворачивать, они добрались-таки до старой фермы в Тёрли. Выяснилось, что она вовсе не старая и не ферма, а вполне симпатичный дом. Внутри приятно пахло потертой кретоновой тканью. Открыв дверь Мэри с Пьером, пухлая валлийка с певучим голосом сообщила им, что «все пьют коктейли в саду», и отвела на просторную лужайку, где под высоким кедром собрались знакомые фигуры.

К ним навстречу вышел дядя Гай, веселый и приветливый. Очевидно, это был один из дней, когда он находился в хорошем расположении духа. На нем была тенниска, белые брюки, подвязанные галстуком в цветах его бывшей школы[73], и сандалии на босу ногу. Он поцеловал Мэри и пожал руку Пьеру, хлопнув его по безупречно скроенной спине. Он уже встречался с ним в коктейль-баре «Шеннон», когда однажды Пьер и Мэри туда заглянули. Мэри хорошо помнила тот ланч. Пьер не захотел впечатляться солидной роскошью ресторана и не оценил Sauce Béarnaise[74], хотя Мэри уверяла его, что все повара – французы. Теперь Пьера представили всем, и он держался в своей обычной манере – смеси галльской учтивости и английской экстравагантности. Тетя Мавис вызвала у него легкую оторопь, воскликнув: «Ах, смущенный жених!» – когда бросилась к ним в цветастом креп-жоржете с неаккуратно подшитым низом. Дядя Лайонел, очевидно, под впечатлением того, что Пьер говорит по-английски, произнес: «Bonjour. Il me fait grand plaisir de vous rencontrer»[75], словно читал фразу по разговорнику.

Была там и Сара со своим мужем, всеми презираемым «Робоком». На самом деле это был Джеймс Робарт, жилистый, на удивление приятный и немногословный. Ее волосы были старательно уложены, ноги чудесным образом похудели. Она и «Робок» почти все время держались за руки и шептались чуть поодаль, словно дети, не уверенные, что родня их приняла.

Миссис Шеннон поцеловала Пьера, как делала всегда, но между ними сохранялась огорчительная сдержанность. Она сказала Мэри, что он «кроткий, как ягненок, и прекрасный зять», но, казалось, непрестанно наблюдала за ним, ждала, что он сделает, словно он был марионеткой. Пожалуй, дедушка был единственный, кто держал себя с Пьером естественно и не обращался с ним как с экспонатом. Казалось, они приняли друг друга, вскоре отошли в сторону и затеяли серьезный разговор о еде.

– А где Деннис? – спросила Мэри. Теперь ей стало легко произносить его имя, но не окончательно легко, как она обнаружила через мгновение, стараясь не потерять душевное равновесие, когда действительно увидела его.

– Они с Мартином отправились в паб за пивом, – сообщил дядя Гай, и в этот момент Деннис и его оксфордский приятель вошли в калитку в дальнем конце сада, оба в шортах цвета хаки, старых теннисных тапочках и выцветших рубахах. У Мартина была буйная шапка соломенных волос, сиявших на солнце. Молодые люди шли по дорожке, насвистывая, с беспечной косматой собачонкой у их ног. Картина, которую они представляли собой, задела Мэри за живое. Она знала, что Пьер никогда не пройдет вот так. Эти парни были частью сада, его облика, как трава, как розы или пестрая живая изгородь. Пьер всегда будет в саду персоной, отдельной от природы, не то что те двое.

Деннис с Мартином поздоровались с Пьером. Деннис загорел как индеец, а его голые ноги были в царапинах и ссадинах, как во времена Чарбери. Когда они с Пьером пожимали друг другу руки, контраст между ним и Пьером, в его остроносых туфлях, заставил Мэри отвернуться. Такого не должно быть. Ей нельзя даже думать об этом. Она убеждала себя, что ее тревожат лишь воспоминания.

– Пиво, пиво, замечательное пиво, – пропел дядя Гай, и тетя Мавис, появившаяся во французской двери, ведущей в столовую, поморщилась.

– Ланч готов, народ! – объявила она. – Ланч готов! – Она повысила голос и закудахтала, словно холодные закуски в столовой могли растаять, как суфле. Она была усердной хозяйкой. Кто-то привел из огорода тетю Винифред, где она с радостным видом разглядывала овощи, и все ввалились в неожиданный полумрак прохладной, обитой панелями столовой.

За ланчем Пьер пользовался успехом. Он подыгрывал тете Мавис, льстил ей так, как этого не делал ни один мужчина с тех пор, как дядя Гай был сражен красивой фигуркой, которую она продемонстрировала ему в 1903 году на катке в Сент-Мориц, ловко выписывая на коньках круги. Он понравился тете Грейс – говорил ей правильные слова и показывал трюки с кольцом для салфетки ее девятилетнему сыну Джону, которого совершенно не замечали другие мужчины.

Деннис подсел к Мэри.

– Ты роскошно выглядишь, – внезапно сказал он, и она разозлилась, оттого что ее сердце привычно дрогнуло. – Должно быть, любовь, – продолжал он. – Надо и мне как-нибудь влюбиться.

– Ты… тебе он понравился? – с жадным интересом спросила она.

– Кто? Твой бойфренд? Вроде нормальный, – ответил он, усмехнувшись через стол Пьеру, но