Мариана - Моника Диккенс

За городом Пьер выглядел странно и неуместно.

После ланча женщины пошли в сад пить кофе, а мужчины остались и пили бренди. Пьер называл пожилых мужчин «сэр» почти через каждые три слова. Мэри надеялась, что он найдет с ними общий язык. Он всегда блистал в смешанной компании, не в мужской, демонстрируя свою ловкость в искусстве, о существовании которого многие англичане даже не подозревали, – искусстве ухаживать за женщинами.

Мэри села на траву и пожевала листок клевера. Ей казалось, что она тысячу лет не была за городом. Опираясь на локоть, она нежилась под летней дымкой, висевшей над душистым садом, слушала звонкое щебетание жаворонка высоко в небе, и ее сердце разрывалось от радости, когда она глядела в небесную синь. Как всегда, она удивлялась, почему все стремятся жить в городах.

Тут явилась ее кузина Джулия, скороспелая и противная, насколько это возможно в тринадцать лет, и пощекотала ей нос травинкой.

– Я тут видела вашего дядю Джеффри в кино, – сообщила она. – Черт, ну и отстойный фильм. И он там совсем плох. Я даже не поняла, где надо смеяться.

– Да что ты говоришь? – язвительно пробормотала Мэри.

– Героиня тоже была так себе. Ты знаешь, что я хожу на съемки. Клянусь, я лучше нее. Давай поспорим на что хочешь. Ты на что поставишь?

– Сгинь! – сказала Мэри и перевернулась на живот. – Я буду спать.

Трава восхитительно пахла. Джулия шлепнула ее по заду.

– Ты испачкала травой платье, – обрадовалась она.

– Плевать, – буркнула Мэри.

– Джулия! – позвала тетя Мавис. – Сбегай и принеси в гостиную шоколад с круглого стола. Будь хорошей девочкой!

– Не беспокойся, – крикнула Джулия. – Никому шоколад не нужен. Слишком жарко.

– Беги и принеси шоколад, – резко повторила мать.

– Его вредно есть в жару. Я в книжке читала.

– Джулия! – сказала мать резко, но уже признавая поражение.

– Ой, мамочка, знаешь, мне вредно бегать после еды. Я могу получить солнечный удар. Мать не должна подвергать своего ребенка такой опасности. – В результате она одержала верх, потому что умела спорить дольше всех.

Тетя Винифред редко говорила что-либо, но когда говорила, то своим простым и метким замечанием часто попадала в точку. Когда Джулия куда-то ушла, соскучившись среди взрослых, Винифред сказала: «Ребенок напрашивается на хорошую порку». Все посмотрели на тетю Мавис, а она сделала вид, что ничего не слышала, и тетя Винифред, неуклюже сидя на траве в своем шелковом бежевом платье-балахоне, повторила это вполне отчетливо.

– Да, дорогая, я согласна, – пряча досаду, сказала ее старшая сестра.

Винифред бросила на нее гневный взгляд, а когда из столовой вышли мужчины, встала и ушла.

День прошел в ленивых спорах о том, как его провести.

Пьер снял пиджак и в своем двубортном жилете дремал на траве рядом с Мэри. Деннис с Мартином ушли возиться с машиной, а тетя Мавис, не умевшая отдыхать, потащила миссис Шеннон в сад, чтобы что-то там показать. Та пошла с ней только ради того, чтобы уйти от дяди Лайонела, который слишком настойчиво интересовался ее финансовыми делами. Мэри еще не зондировала вопрос о помощи ей после замужества, но подозревала, что мать надеялась на это, потому что в последнее время стала меньше тревожиться и перестала донимать Мейбл проверкой расходов. Сара и тетя Грейс бесконечно долго говорили о ведении хозяйства, их монотонное бормотанье смешивалось в полусонном сознании Мэри с гудением пчел в тяжелых головках цветов.

Скоро время чаепития, и пора будет ехать домой.

– Ффууу! – вздохнул Пьер, ловко выводя большой лимузин с неудобной подъездной дороги. – Как приятно быть снова вдвоем с тобой, прикасаться к тебе, чувствовать, что ты рядом. Они все хорошие, но… – Он наклонился и поцеловал ее. – Ты лучше всех.

– Осторожней! – воскликнула Мэри, когда лимузин вильнул к живой изгороди. Он только рассмеялся.

– Я знаю, что делаю, бэби. Ты просто сиди тут, такая красивая, а я буду вести машину. Куда мы поедем сегодня вечером? – Он стал планировать веселый, расточительный вечер. А Мэри пыталась обдумать, что она наденет, но всю обратную дорогу не могла прогнать из головы картину, как Деннис и Мартин идут по саду с огромными кувшинами пенистого пива. Это мучило ее. Картина отпечаталась в ее памяти словно контуры света на темном фоне после того, как стало совсем темно.

– Пьер, – неожиданно заговорила она, нарушив молчание. – Давай, когда мы поженимся, жить в Англии за городом.

– Боже мой! – Мчавшийся лимузин тряхнуло в знак его недовольства. – Что за идея? Мы с тобой еще не старые, любовь моя!

– Где мы будем жить? – кротко спросила Мэри с учащенно забившимся сердцем.

– Конечно же в квартире, которую моя мать выбрала в Париже. Ты ведь знаешь об этом. Все уже улажено.

– Да, я знаю, а потом когда-нибудь? Ты мог бы работать в английском отделении банка, чтобы мы могли жить здесь. Тебе ведь нравится Англия, правда?

– О чем ты говоришь? – спросил он, повернувшись к ней с нежной улыбкой. – Ты забыла, что выходишь замуж за француза? Где еще мы можем жить, как не во Франции? И вообще, я умру, если не буду жить в Париже. Он у меня в крови. Он часть меня. Сам его дух, что-то в воздухе – я не знаю что, вливает в нас жизнь. А Лондон такой – как это называется? – stupefié. Он одурманивает.

– Я люблю его, – тихо и упрямо заявила Мэри.

– Конечно, ты будешь приезжать сюда и навещать родных, когда захочешь.

– Да, конечно, – согласилась Мэри и снова замолчала. Она знала, что все будет так, как он скажет. Вот почему она откладывала разговор.

– Пьер, – сказала она, когда они свернули с Грейт-Уэст-роуд и поползли в жаркой, вонючей процессии возвращавшихся домой автомобилей, – ты будешь сильно против, если я сегодня никуда не поеду? У меня адски болит голова, и я так устала. Вероятно, семья слишком меня утомила.

Он слегка протестовал, потом искренне озаботился, одарив ее такой нежностью и сочувствием, что она почувствовала себя негодяйкой, поскольку и голова у нее не болела, и не слишком она и устала. Дело было не в ее теле, а в ее сознании – усталость накопилась там. Ей требовалось побыть одной, хотя бы одну ночь. Она хотела уползти от всех, словно больное животное. Хотела лечь в постель и поплакать. Хотела побыть одна так отчаянно, как хочет хлеба голодный человек.

До самого дома она не могла думать ни о чем другом. Попрощавшись с Пьером, поднялась в свою спальню, заперла дверь, торопливо разделась и заползла в постель. Она