Мариана - Моника Диккенс

рестораны, забегаловки где-нибудь на втором этаже за «Мадлен», сырые подвалы в захудалом конце Бульваров, где неряшливые официанты довольствовались скромными чаевыми и можно было получить за франк графинчик вина. Еще, к ужасу мадам Робо, она рисковала своей репутацией и ездила в третьем классе метро, где было бесспорно грязно, но довольно интересно.

Такая жизнь составляла комичный контраст с ее другой жизнью, с Пьером, где были такси и огромные, импозантные лимузины, чай в «Георге V», коктейли в «Крийон», обед в «Ритц», орхидеи и икра, шампанское, заказанное буднично, как чашка чая. Ей было интересно, что сказал бы Пьер, если бы она призналась ему на обеде в самом дорогом ресторане Парижа с метрдотелем, льстившим им, как снисходительный римский папа, что в тот день она завтракала спагетти за семьдесят пять сантимов в «Дьябль Су-Соль», где хмурый, как мул, тянущий вагонетку с углем, официант спросил, свободна ли она вечером. Еще она гадала, что Пьер ответит на ее предложение жить в Англии. Когда закончится ее учеба в Эколь Фламбер, он собирался поехать с ней в Лондон, и Мэри рассчитывала, что тогда и спросит его. А до этого ей не хотелось портить беззаботное, полное любви лето в Париже и вносить в него ноту разногласий. Жизнь шла так весело и легко, что Мэри отмахивалась от всего, кроме счастья. С Пьером было трудно говорить серьезно. Он смеялся и называл ее «бэби», или щекотал, или целовал, или прикидывался дурачком, так что все серьезное, что ей надо было сказать ему, тонуло в бурном потоке смеха, и у нее пропадало желание что-либо говорить.

Жизнь рядом с ним была полна новых восторгов. Когда они собрались в Англию, он настоял, чтобы они полетели на самолете. Впервые в жизни Мэри испытала волнующий момент, когда стремительное движение самолета по взлетной полосе и резкие толчки перешли в плавный полет, и она поняла, что чудо произошло и она летит по воздуху, как птица, и поднимается, поднимается ввысь, неуклонно и до смешного безопасно.

Потом Пьер смеялся над ней и рассказывал, что она сидела, раскрыв рот. Она почти забыла про него, когда глядела в иллюминатор на неподвижный узор моря, над которым, казалось, они парили, а не летели, пока внезапно не появилась береговая линия Англии, напоминавшая туристический постер, и с невероятной скоростью заполнила все поле зрения и оказалась впереди, внизу и сзади.

* * *

Еще до встречи с Пьером миссис Шеннон сказала себе, что он непременно ей понравится. Следовательно, их фактическое знакомство неизбежно окрасилось легким разочарованием. Он держал себя очень вежливо – слишком вежливо, сдержанно и формально, словно надел гетры и белые перчатки, так что контакта не получилось. Дядя Джеффри, казалось, уже повеселевший и смирившийся с мыслью о своей неминуемой женитьбе, теперь так офранцузился, что звал Люсьенну сhérie[72], произнося это как «шерри», и сразу принял Пьера, хлопнул по спине и назвал «моу гарсоу», что должно было означать «мой мальчик». Пьер ответил с большой сердечностью и на английский лад, назвав его «старина».

Мэри хотелось, чтобы все увидели его таким, каким он был с ней – простым, естественным и обаятельным, независимо от того, изображал ли он из себя всеведущего горожанина или милого мальчишку. В тот первый вечер у него был деловой ужин, так что он быстро уехал в свой отель, и Мэри поцеловала его на пороге с крошечным разочарованием в сердце. Он понравился им, но ей хотелось, чтобы они были в восторге. Она так давно мечтала похвастаться им. Ей хотелось, чтобы он не говорил так часто «весьма». Немыслимо, чтобы он мог робеть, но, возможно, так и было. Она могла это понять. Милый Пьер. В тот вечер она пошла спать, мечтая, чтобы они снова перенеслись в «Шехерезаду» и чтобы он целовал ее волосы, когда они медленно кружились в вальсе в темном зале под печальные звуки скрипки, парившие ночной птицей над городом.

* * *

Мэри не терпелось показать Пьеру Лондон, как он показывал ей Париж. Она знала, что он бывал здесь подолгу, но все равно он не мог знать город так, как человек, проживший здесь всю жизнь. Однако вскоре ей стало очевидно, что он знал Лондон лучше нее, вернее, те места, где он хотел бывать.

Как и в Париже, он ходил в лучшие рестораны с видом завсегдатая, словно они принадлежали ему и его отцу. Все это было нормально и даже приятно в Париже, но не тут, в Лондоне. Мэри это очень не нравилось. Лондон принадлежит англичанам, и, если даже это Пьер, он не должен владеть одновременно Парижем и Лондоном. У него не было времени, чтобы часто видеться с семьей Мэри, из-за множества деловых встреч и многочисленных друзей, с которыми Пьер ее знакомил. У некоторых из них были имена и лица, известные ей по журналам, и это заставляло Мэри чувствовать себя значительно ниже в социальной иерархии, и она была уверена, что они тоже так считали.

Свадьбу назначили на конец сентября, и, хотя Пьер хмурился и настаивал, чтобы она была в Париже, Мэри все же надеялась, что убедит его согласиться на Лондон. Она уже начинала понимать, что шансы заставить его жить в Англии невелики, но и здесь у нее тоже оставалась надежда. Если свадьба пройдет в Лондоне, говорил Пьер, то свидетелем жениха будет его друг Макс Нордберг, а он абсолютно не нравился Мэри. Единственным плюсом Макса было то, что его семье принадлежала кинокомпания, и он мог помочь дяде Джеффри получить хорошую роль. Это был молодой еврей, холеный, упитанный и – чего Пьер, казалось, не замечал – ничем не примечательный. Его черные сальные волосы были довольно длинными, и он зачесывал их назад без пробора. У него были мягкие белые руки, и невозможно было представить себе, чтобы они держали ружье или повод лошади: они могли держать лишь бокал или сигаретный мундштук, или хлопать по ляжке юных киноактрис, приговаривая: «Я могу помочь тебе, малышка». У него имелся неиссякаемый запас историй, иногда забавных, но всегда грязных. Пьер считал его бесподобным, и Мэри пыталась ради Пьера отыскать в Максе хоть что-то хорошее.

У Макса была рыжеволосая и зеленоглазая подружка, такая худая, что казалась практически двухмерной, и они проводили вечера вчетвером. Как и Пьер, Макс был завсегдатаем всех лучших ресторанов, но, в отличие от Пьера, держал себя с официантами грубо, поэтому Мэри улыбалась официантам с особой любезностью и благодарила с излишним пылом, сглаживая грубость