Мариана - Моника Диккенс

– Сколько тебе нужно еще выплатить Уилкс?

– Тысячу фунтов – мрачно ответила миссис Шеннон. – Тысячу фунтов, чтобы просто выправить ситуацию. Скоро я потеряю ателье, это точно. Я пытаюсь искать новые идеи, но рассчитывать на быструю отдачу невозможно.

– А ты не можешь взять у кого-нибудь взаймы? – спросила Мэри, помешивая ложкой в турке. – Например, у дедушки? Или даже у дяди Джеффри? Вода что-то не закипает. По-моему, слишком слабый напор газа. Они ведь не откажут тебе, правда, мамочка? – с беспокойством спросила она.

Миссис Шеннон засмеялась и аккуратно сунула следующую сигарету в топку бойлера, поджигая ее.

– Пока я не хочу, котенок. Это на крайний случай. Я не желаю занимать, – раскуривая сигарету, ответила она другим тоном, мрачным и полным тревоги. – Мне не хочется даже думать об этом. Я никогда не попрошу денег у твоего дедушки. Он и так много делал для нас, и я не уверена, что Джефф сможет мне помочь, если даже я попрошу. Его последний фильм, как ты знаешь, провалился, и он говорит, что тот, который они снимают сейчас, скорее всего останется незаконченным. Больше он не получил никаких предложений. Говорит, что вернется в Голливуд, чтобы не шляться по студиям, предлагая себя, как проститутка. Бедный. И вот еще одна вещь… – Она тяжело вздохнула, и Мэри, повернувшись к ней от плиты, увидела ее расстроенное лицо, подошла и обняла ее.

– Что такое, мамочка?

Усталым движением мать прижалась лбом к плечу Мэри.

– Прости, доченька, что огорчаю тебя. Я не хочу вести себя как героиня из русской пьесы в твой первый вечер после приезда. Если Джефф уедет, нам придется экономить еще больше прежнего. Понимаешь, пока что он платит мне за проживание слишком много – тут я ничего не могу поделать – и все это время его деньги меня очень выручали. Милая моя, ты будешь ужасно против, если мы переедем отсюда в какое-нибудь скромное место? Конечно, совсем ненадолго.

– Ой, мамочка! – Мэри пришла в ужас. Она и не подозревала, что дела настолько плохи. – Наш милый домик! Ой, лучше не надо. Я… я храню те герани, чтобы снова посадить их на будущий год, – сказала она жалобным голосом.

– Не надо, доченька, не надо. – Мать, на грани слез, шарила по карманам в поисках носового платка. Мэри обняла ее. Она была в ужасе. Нет, мама не должна плакать. Ее лицо не должно искажаться из-за тех страдальческих, трудных слез, какие бывают у тех, кто редко плачет. Если у твоей матери льются слезы, значит, на свете не осталось ничего стабильного.

– Ой, вода закипела! – воскликнула она и выскочила из-за стола. Она не позволит себе плакать, не позволит. И потом, возможно, все наладится. – Не удивительно, что у Мейбл кофе всегда такой ужасный, – заявила она с наигранной бодростью. – Она держит в коробке металлическую ложку.

Мэри стала класть кофе в горячую воду, тщательно, словно это требовало невероятной концентрации. За ее спиной мать кашляла над сигаретой, потом слегка всхлипнула, высморкалась. Все было в порядке. Никто из них не будет плакать. Вспенился кофе, Мэри помешала его, сняла турку с огня и улыбнулась сама себе, когда ее нос ощутил ароматный пар. Она уже знала, что сделает. Ей больше не нужно переживать из-за Пьера. Ее мозг уже принял решение. Она почувствовала себя сильной при мысли о том, что станет богатой и спасет благополучие их семьи. Мысль была полная драматизма, приятная. Значит, ей суждено выйти замуж за Пьера. Признание матери понадобилось, чтобы показать ей, что она должна сделать. Она хотела сказать об этом матери, повернулась и уже раскрыла рот, но в последний момент внезапно передумала.

– Где эта старая дура держит ситечко? – воскликнула она вместо этого.

Она ничего не станет говорить матери, пока между ними висит денежный вопрос. Мать тут же свяжет его с признанием Мэри, и тогда будет еще труднее, чем Мэри ожидает сейчас, заставить мать взять взаймы. Кроме того, Мэри хотела сначала увидеться с Пьером. В глубине души она всегда считала невероятным, что он захотел жениться на ней. Допустим, она вернется в Париж и обнаружит, что он уже передумал. Тогда она будет выглядеть ужасно глупо, если сообщит матери о помолвке, а значит, об этом узнает весь Лондон. Мэри могла себе представить, как загудят телефонные провода, а потом загудят по другому поводу, и все будут с восторгом говорить друг другу: «Дорогая, как это грустно. Бедняжку Мэри прокатили» и «Если хотите знать мое мнение, по-моему, она просто придумала всю эту историю, чтобы вызвать сенсацию». «Знаешь, как у Хэвлока Эллиса[69], это форма вытеснения сексуальности». Короче, не успеет она оглянуться, как превратится в тетю Винифред, о которой говорят между собой сочувственным шепотом, а при прислуге – по-французски.

Мэри прекрасно провела в Лондоне четыре дня. Каждый раз, глядя на мать, полностью ожившую после своего краткого срыва на кухне, Мэри снова ощущала восторг от своей власти. Ей очень хотелось сказать матери: «Не волнуйся. Все будет хорошо. Я все исправлю». Хранить секрет было трудно, но она молчала из осторожности. Даже не поделилась с Анджелой, хотя искушение было невероятное, когда она слушала ее монолог об «идеальном мужчине», который появился у нее после отъезда Мэри.

В субботу Мэри договорилась встретиться с ней возле Драматического колледжа. Она не осмелилась зайти в здание. Будет слишком унизительно, если с ней опять будут обращаться как с прокаженной. Разве Рокки не сказал тогда: «Если вы когда-нибудь явитесь сюда снова…»? Его ужасная тень по-прежнему витала возле этих облупленных двойных дверей, которые время от времени открывались и выпускали понурую фигуру, иногда знакомую, чаще нет, а сама Мэри виновато болталась у входа в соседний с колледжем магазинчик женского белья. Наконец вышла Анджела – первая, кто появился в дверях с улыбкой. Ее сопровождал молодой человек в потертой одежде. Он глядел на нее с обожанием и нес ее книги так, словно держал их в зубах и вилял хвостом, поразительно похожий на метиса спаниеля и дворняги.

Мэри вышла из-за бюстгальтеров цвета чайной розы.

– Дорогая моя! – закричала Анджела и бросилась ей на шею.

– Пойдем скорей отсюда, – попросила Мэри и взяла ее за руку. – Я не хочу, чтобы меня тут увидели. – Спаниель неуверенно топтался на тротуаре, словно ожидал услышать волшебное слово «Гулять!»

– Ой, Дик, – сказала Анджела, и он подскочил к ней, высунув язык. Анджела представила его Мэри. Они пошли в сторону универмага «Селфриджес» и там избавились от