Мариана - Моника Диккенс

Он носил жемчужный зажим для галстука и часто двубортный жилет, а еще котелок. После бритья пудрил лицо тальком, и не исключено, что натягивал сетку для волос, когда одевался – она знала, что так делали многие французы. Он носил часы с цепочкой, свисавшей из брючного кармашка. У него была нездоровая тяга к пирожным с кремом. Загородные прогулки на природе были для него хобби, а не потребностью. Он всегда придирчиво уточнял, принадлежат ли новые знакомые к bonne familie[68], а когда говорил о своих английских друзьях, непременно называл их титулы, если таковые имелись. Он говорил о вещах «обалденные» и «высший класс» и никогда не уставал демонстрировать свое знакомство с наречием «весьма».

Она не возражала против таких мелочей. В конце концов, они были лишь частью того романтического факта, что он француз, к тому же парижанин, и он умел ухаживать за ней так, как ни один из ее знакомых англичан.

Между тем пятно на горизонте уже начинало превращаться в скалы, и Мэри слышала за спиной волнение британских путешественников, готовившихся сойти на берег. Пожалуй, ей пора пробиться вниз в дамский туалет, чтобы привести в порядок волосы и поправить шляпку. Она отошла от релинга, думая, что с ее стороны мелочно даже замечать в Пьере такие вещи. Он привлекательный, и аккуратный, и порядочный, и веселый, и живой; он уверен в себе и умеет красиво ухаживать. И это главное. Но все же, когда она шла мимо закутавшихся, стоявших в прострации людей, перешагивала шляпные коробки, клюшки для гольфа, шла мимо мужчин в твидовых кепках, обсуждающих политика Болдуина, в ее голове звучал голос бабушки: «Малейших сомнений в твоей голове достаточно…»

Как только Мэри увидела Англию, она поняла, что никогда не сможет жить где-нибудь еще. Если она выйдет замуж за Пьера, ему придется перевестись в английский филиал банка, вот и все.

Если в Париже был свой особенный воздух, то он был и в Англии. Но заметно это только тогда, когда возвращаешься из другой страны. Это ощущение влажной, свежей безопасности. Тут все казалось таким правильным и таким удобным, без экзотики, как капуста. И даже ветер тут дул, потому что знал: Англия единственная страна, где ему можно разгуляться. До этого Мэри никогда не была так долго в отъезде и теперь спускалась по трапу с радостным чувством, что возвращается туда, где и должна быть.

Поезд резво бежал мимо полей Кента, и их зеленые перекаты будили в Мэри почти невыносимую радость. Как странно, что в этих двух странах, которые когда-то были одной, разделенных теперь всего лишь двадцатью милями воды, у травы такой разный цвет. Во Франции луга были серо-зеленые, как полевая форма солдат, а здесь, в Англии, луга, знавшие веками только мир, сияли ярчайшей, зеленейшей зеленью раннего лета. Мэри никогда особенно не любила Кент, но теперь открыла ему свое сердце и жадно смотрела в окно, не обращая внимания на происходящее в вагоне, как когда-то в поезде, который вез ее в Чарбери.

Она надеялась, что ее кто-нибудь встретит на вокзале «Виктория», но в толпе обнимавшихся и радостно восклицавших людей не было ни одного знакомого лица. На Маргерит-стрит она ввалилась в дверь с криком: «Эй, кто тут дома? Это я!», но ей ответила только Мейбл, дневная помощница по хозяйству, страдавшая от ишиаса. Она с кряхтеньем поднялась по ступенькам из маленького подвала.

– Добро пожалть домой, эт-точно, – проговорила она, словно вовсе не была в этом уверена.

– Привет, Мейбл, как ваши ноги? – спросила Мэри. – Где моя мама и мистер Пейн?

– Она в эти дни вообще не приходит домой до семи, вкалывает, как негритянка на плантации, и совсем напрасно. Я так прямо и говорю ей: «Вы работаете на износ, мэм, в тень самой себя превратились». Вот так и сказала. А ведь вы знаете, мисс Мэри, что я никогда не мелю зря языком. Я говорю прямо все, что думаю…

– Да, – устало отозвалась Мэри, прошла в гостиную и поискала сигарету. – А мой дядя сейчас, вероятно, в Денэме?

– Да, верно. Все еще снимается в кино, да, но вы бы видели его последний фильм. Я даже ходила в Вест-Энд, чтобы его посмотреть, и надо сказать, он скучный! Может, для «Капитолия» и нормальный, но в «Патни-Пэлес» такой не потерпят. Я прямо так ему и сказала. Да еще эта французская девица. Вот уж трещотка! Я вообще ни черта не понимаю, что она там несет. Она и ваша мать так и молотят языком – уи, уи, уи, о ля ля, – я давеча так и сказала Уилкинс, что хочу послушать настоящий английский. Не то чтобы я имею что-то против мисс Роубоу, поймите меня правильно, она аккуратная и говорит со мной очень вежливо, но просто лично я никогда бы не имела дела с заграничными леди и джентльменами. – Она опустила уголки губ.

– Да, Мейбл, – отозвалась Мэри, безуспешно высматривая в полутьме буфета коктейльные бутылки, которые обычно там жили. – Нет ли в доме джина или еще чего-нибудь? Я страшно устала, и мне нужно немного выпить.

– Она говорит, что больше никакого джина на этой неделе. Тут на днях пришла ко мне на кухню и стала смотреть тетрадь покупок. «Что мы делаем с сахаром? – спросила, потому что на прошлой неделе мы купили четыре фунта, не считая хлеба, – бойлер что ль им топим?» Ну, я прямо и говорю ей: «Когда у нас в один день ревень, мэм, а в другой десерт ежевичный, да и француженка завтракает корнфлексом, что удивляться, если сахар утекает сквозь пальцы как песок?» Потом она говорит про яйца, чтоб я не добавляла их в тесто, и я совсем расстроилась – чем мне его тогда связывать? Ведь сами знаете, мисс Мэри, как я горжусь моей выпечкой. У меня рука хорошая на нее, я так и говорю. – Она с удовлетворением посмотрела на свои красные, натруженные руки. Мэри встревожилась. Она не поняла, сколько из этого правда и насколько старая сплетница преувеличивает.

– И она не разрешила держать в доме джин? – поинтересовалась Мэри как бы невзначай, не желая, чтобы Мейбл заподозрила у нее повышенный интерес к спиртному.

– Не больше одной бутылки в месяц. Просто не знаю, как я буду глядеть в глаза бакалейщику, ведь мы всегда давали ему целый список заказов, а теперь она говорит – не покупай то,