Мариана - Моника Диккенс

у Мэри надежду, пока она не обнаружила, что он имел в виду охоту с ружьем. Он повез туда Мэри в воскресенье, и они провели там день, ели некрасивый, но вкусный завтрак на кухне прямо из сковороды. После завтрака Мэри хотелось прогуляться. Местность была холмистая, с небольшими рощами и широкими полями без всякого ограждения, но Пьер выпятил нижнюю губу и убедил ее остаться дома. Они разожгли камин в просторной гостиной, декорированной и меблированной с фантастической провинциальностью – ведь именно там ему хотелось побыть вместе с ней. Поначалу она была разочарована. Французы, оказываясь за городом, не стараются как можно больше бывать на природе, а сидят дома. Но она утешила себя мыслью, что англичанин, скорее всего, уже топал бы по холмам с ружьем и собакой, забыв о ее, Мэри, существовании.

Там, в гостиной с оленьими головами и спортивными гравюрами, на шкуре медведя, которого никогда бы не застрелил никто из семейства Матьё, началась борьба между Мэри и Пьером. Так бывало всякий раз, когда они были вместе, когда оставались вдвоем, и часто Мэри была почти готова сдаться, но всегда в ней вовремя пробуждалось упрямство. Пьер использовал все: убеждение, обещания, оскорбления и даже презрительную насмешку.

– Мы любим друг друга, – убеждал он. – Разве нет? Ну, и в чем тогда дело?

Он обрушивал на нее град упреков. «О, ты ничего не знаешь про любовь» или «Ты просто маленькая ханжа, английская мисс, глупая школьница!»

Мэри иногда плакала, если не при нем, то когда возвращалась домой, падала прямо в одежде на кровать, расстроенная и взволнованная. Она знала, что права, у нее не было никаких сомнений, но даже если не принимать во внимание инстинкт, она просто боялась близости. Как она могла сказать об этом Пьеру? Это прозвучало бы так по-детски.

Однажды вечером она была на званом ужине у него дома на авеню Анри-Мартен. Гостей было только двое – коллега месье Матьё по бизнесу и его жена, soignée[62], изысканная до корней волос особа, живая и остроумная. Ее глаза сверкали так же, как изумруды на шее. Рядом с ней Мэри сделалась глухонемой, да еще и накрытой мешком из рогожи. Накануне вечером она поссорилась с Пьером и была бледной и усталой после беспокойной ночи. На ней было простое черное вечернее платье с гардениями – подарок Пьера, и она подумала, что, пожалуй, чувствовала бы себя лучше и уместнее на этом ужине в красных пайетках и со страусиным пером в волосах. Пьер сидел напротив и часто поглядывал на нее, но почти не говорил с ней, потому что смеялся и шутил с изысканной соседкой, вероятно, сравнивая их друг с другом. Так думала Мэри, сопротивляясь мягким усилиям месье Матьё вовлечь себя в разговор.

Однако после ужина, когда мать Пьера предложила сыграть в бридж, он объявил, что хочет где-нибудь потанцевать с Мэри. Они вежливо обменялись со всеми рукопожатиями. Хозяева и гости уже заняли места за карточным столом, и мадам Матьё с невероятной сноровкой раздавала карты пальцами, сплошь унизанными бриллиантами.

Будь на месте Пьера кто-то другой, Мэри попросила бы отвезти ее домой и выспалась бы впервые за много ночей, но в конце дня он всегда был полон неиссякаемой энергии и никогда не слышал о такой вещи, как ранний сон. Лакей с нелепыми голенями, словно в штанины ему напихали вату, принес ее пыльник в зал с колоннами, а потом с поклоном выпустил их в теплую майскую ночь. Мэри с удовольствием прогулялась бы по затихшим улицам, но за дверями под портиком уже стоял автомобиль, и, чтобы избежать споров, она села в него. Под шинами зашуршал гравий, и они выехали на улицу под настойчивое арпеджо клаксона.

– Куда мы едем? – спросила Мэри и подумала, сколько же раз за последнее время она задавала этот вопрос. Решал всегда Пьер. Он знал все, что можно было знать о ночном Париже, и все о том, куда можно пригласить девушку. Никогда не возникало тех удручающих ситуаций, какие были у Мэри пару раз в Лондоне, когда после театра, сев в заказанное (обычно по ее инициативе) такси, ее спутник поворачивался к ней, теребя галстук, и неуверенно спрашивал: «Куда ты хотела бы поехать?» Как можно делать выбор, когда ты даже не знаешь, много ли у него денег? Иногда мужчина после этого наклонялся вперед и спрашивал через окошко у таксиста, и тот рекомендовал заведение, единственным плюсом которого было то, что швейцаром там работал его приятель или свояк.

В этот вечер Пьер, как обычно, знал, куда они поедут.

– Я хочу отвезти тебя в такое место, где ты никогда прежде не была, – сообщил он. – Оно не гламурное, но сегодня я хотел бы показать его тебе.

– Хорошо, – согласилась Мэри и откинулась на спинку сиденья, глядя на его широкие, ухоженные кисти, сжимавшие руль, когда они на американский манер промчались на большой скорости и обогнули площадь Этуаль. Пьер казался спокойнее обычного. Раньше он всегда болтал, смеялся, шутил или говорил комплименты, когда они ехали сквозь огни и блеск ночного города. Задумчивость была ему несвойственна. Вскоре они уже карабкались в гору по узким улицам, которые извивались, резко поворачивали, но неизменно вели наверх. Когда Пьер остановил машину, они вышли на маленькую мощеную площадь с темными, разновеликими домами. Откуда-то доносились еле слышные звуки аккордеона.

– Сейчас мы где-то недалеко от Сакре-Кёр? – спросила Мэри, оглядевшись.

– Да. Мы приехали на верхнюю точку Парижа. – Пьер взял ее за руку. – Пойдем.

– Забавно, какой тут другой воздух, – сказала она и, когда они пересекали площадь, повернула голову, стараясь почувствовать щекой легкий бриз. Они направлялись к маленькому кафе, совсем дешевому и больше похожему на лавку, без уличных столиков и маркизы. Сквозь запотевшие стекла лился неяркий свет.

– Мы зайдем туда? – удивленно спросила Мэри.

– Я пойду первым, – сказал он, и Мэри прошла за ним через открывавшиеся в обе стороны половинки дверей в дешевый бар, где несколько массивных мужчин в рабочих комбинезонах сидели над стаканами с чем-то крепким, загрязняя воздух вонючими трубками и желтыми сигаретами. Они посмотрели на Пьера и Мэри без всякого любопытства, зато стоявший за стойкой бара толстяк с огромной седой головой и космами сальных волос, прилипших ко лбу, встретил Пьера с восторгом и, протиснувшись через створку бара, повел их в другую дверь с занавесом из нанизанных на веревки ракушек. Внезапно они снова вышли на открытый воздух и стояли теперь на маленькой террасе. Сначала там было темно, но хозяин бара