Мариана - Моника Диккенс

* * *

Она убедилась, что это правда. Дело было скорее в качестве самого воздуха, чем в определенном запахе, таком же очаровательном, как запах Чарбери, но гораздо более неосязаемом, почти не поддающемся определению. Парижский запах был восхитительной, неуловимой смесью весенних цветов в Булонском лесу, нагретых солнцем мостовых, аперитива «Дюбонне», горячего, металлического привкуса метро и легкости и чистоты самого воздуха. Мэри не могла поверить, что в Париже бывает туман. Хотя, когда ты приезжаешь сюда весной, ты не в состоянии представить себе Париж в другие сезоны.

Мэри жила в Пасси в семье по фамилии Робо в высоком, узком доме с высокими же, узкими зелеными ставнями на каждом окне. Это был взаимовыгодный договор – старшая дочь Робо захотела учиться в Лондоне и поселилась в доме на Маргарет-стрит у миссис Шеннон и дяди Джеффри. Мэри было интересно, как они поладят с Люсьенной. Она приехала в Лондон перед отъездом Мэри – большая и пухлая, с маленьким розовым ртом и плоским невыразительным лицом. Похоже, с ней было легко ладить, но в ней не было даже намека на изюминку, и, вероятно, она уже успела наскучить дяде Джеффри до слез.

Мадам Робо была вдовой «ne me demandez pas combien d'années» – «не спрашивайте, сколько лет», – и хотя действительно не очень зажиточная, но вела себя так, словно семья жила на грани нищеты. Она никогда не покупала себе новые платья. Вечно распарывала старые и сшивала на модный фасон, добавляя там и сям новые лоскуты. Она могла распороть две шляпки и пришить верх одной к полям другой и наоборот.

Мэри не возражала против скудного питания. Она по-прежнему рьяно следила за фигурой, хотя по дороге в школу пошива одежды стояла неотразимая кондитерская. Мэри толкала дверь с колокольчиком и входила в жаркий, сладкий интерьер, где чувствуешь себя, как джем внутри пончика.

У мадам Робо были еще две дочери, кроме Люсьенны. Милая и кроткая Жанна работала в детском саду; у нее был бело-розовый молодой человек по имени Альберт; он намеревался жениться на ней в туманном будущем, quand j'aurai succès avec mes affaires – «когда я добьюсь успеха в делах». Диди, младшая, была довольно простенькая, носила бюстгальтеры, очень высоко поднимавшие ее грудь, и лаковые туфли-шпильки. Она научила Мэри множеству французских слов, и для некоторых из них Мэри не могла найти английский эквивалент. Перед приездом в Париж Мэри брала интенсивный курс французского, и, хотя Робо могли объясняться по-английски, она предпочитала для практики говорить с ними на их родном языке и постепенно обнаружила, что ей все легче понимать, что происходит в Эколь Фламбер, школе пошива одежды.

Школа ей нравилась, но она с удивлением поняла, как много времени уходит на изготовление любой одежды по аутентичной технологии семьи Фламбер. Сначала ты рисуешь эскиз под надзором маленьких черных глаз месье Фламбера, который вел уроки рисунка. Толстый и с брюшком, он по-жабьи открывал и закрывал рот; еще у него была привычка щипать учениц за шею, когда он наклонялся и смотрел на их работу. И только когда рисунок становился произведением искусства, позволялось превратить его в бумажную выкройку. Это был сложный процесс, где требовалось такое знание геометрии, с которым французский Мэри не справлялся. Затем с помощью бумажной выкройки вырезалась туаль, которую скалывали булавками и примеряли на клиенте. Этим ведала мадам Фламбер, сидевшая, как консьержка, в крошечной, захламленной комнатке на ковре из булавок и прищепок. Наконец под восхитительными наставлениями мадемуазель Сильви ученице позволялось раскроить ткань, которую та купила за полцены в «Галерее Лафайет», и сшить ее в комнате, где весь день, словно канарейки-баритоны, стрекотали швейные машинки.

Мэри была счастлива. Она наслаждалась работой в школе, особенно тем, что относилось к рисунку, и считала, что скоро достигнет неплохих результатов. Девушки в школе были приятные, в семье Робо было терпимо, а Париж она обожала. Она ничего не видела из тех вещей, которые рекомендовал ей дедушка, но ходила с Жанной к Эйфелевой башне, и в лифте ее ущипнул какой-то моряк. Диди иногда брала ее в злачные ночные заведения, куда она ходила с веселыми друзьями. Но больше всего Мэри любила сидеть в огромных кафе на Елисейских Полях или на Бульварах, пить кофе или аперитив «Дюбонне» с черной смородиной и часами смотреть на людей… Мадам всегда говорила ей, что не комильфо сидеть в кафе одной.

– Мои девочки, – заявила она, – никогда не делают ничего подобного.

Бедная мать не знала, где бывает Диди по ночам, и, будучи глухой, не слышала, в какое время она возвращается домой.

– О, все в порядке, – всегда отвечала Мэри. – В Лондоне я всюду хожу одна – все девушки так ходят. Мне нравится быть одной. А если со мной заговаривают мужчины, я отвечаю, что иду на свидание с женихом, а он боксер.

Из школы она уходила под вечер и, вместо того чтобы свернуть направо и идти по набережной в Пасси, пересекала Йенскую площадь и шла вдоль реки к площади Согласия. А там был лишь вопрос выбора – пойти прямо к Итальянскому бульвару или свернуть на Елисейские Поля. Выбрав кафе, она садилась за один из столиков на тротуаре, наслаждалась душистым воздухом и смотрела на завораживающую, бесконечную процессию, двигавшуюся между ней и пронзительно сигналившими мчавшимися авто.

Время от времени мимо нее проходили нечеловечески шикарные, холеные женщины с собачками, согбенные старухи в мрачной черной одежде, с черными волосами, прожившие беспросветную мрачную жизнь, деревенские парни в шляпах набекрень и огромных пальто до пят, с такими толстыми ватными плечами, словно из этих пальто забыли вынуть вешалки. Постоянно мелькали, громко переговариваясь на своих языках, туристы – ужасные немцы, многие англичане тоже ужасные; иногда бросались в глаза мрачные мужчины с поджатыми губами, с портфелями, вероятно, направлявшиеся в какую-то секретную дипломатическую миссию. Шли немолодые женщины в черных атласных платьях, туго обтягивавших располневшие фигуры; молодые женщины – продавщицы и машинистки, более стильные, чем самые амбициозные дебютантки в Лондоне; дети в несуразной одежде – маленькие мальчики в штанишках до колена, длинных черных чулках и башмаках, и девочки – миниатюрные модницы; изредка мелькали солдаты в квадратных шапочках набекрень и голубых плащах с капюшонами. Она была готова сидеть так и смотреть на них до наступления сумерек, когда пора было возвращаться в Пасси к скудным остаткам ланча, ставших ужином. Ей нравилось оставаться одинокой в толпе, но при этом ощущать