Мариана - Моника Диккенс

была совершенно трогательной и спонтанно веселой, несмотря на то что ее партнером был всего лишь Джордан Холмс, молодой человек с тонкими черными усиками и легким косоглазием. Бурные аплодисменты в конце сцены не могли быть ни для Джордана, который выглядел и двигался, как покупатель в лавке, ни для Конни Роджерс, не сумевшей никого убедить, что она простушка. Мэри видела, как над столом склонились три головы судей, сидевших в переднем ряду. Тот, что справа, с черными кудрявыми волосами, вероятно, Мервин Гарстейн, что-то сказал среднему, тот с энтузиазмом закивал и стал писать дальше. Рокки сидел рядом с ними довольно отчужденно, словно предлагал своих студентов с видом «хотите – берите, хотите – нет». Скорее всего, он рассказал им до этого за отличным обедом, кто хорош, а кто нет. Мэри осталась, чтобы посмотреть, как Боб Дарвин в черном трико и Мона Рэй, одна из звезд третьего года обучения, представили довольно сладенькую сцену на балконе, а потом ушла из зала и спустилась в раздевалку, еще более подавленная шестью или семью сценами, которые видела. Никто из выступающих, даже худшие, не были столь плохи, как она. Оставалось лишь надеяться, что кто-нибудь все же серьезно сядет в лужу, и эффект от ее выступления не будет таким позорным. Но нет, многие были лишь слегка смешными.

С тяжелым сердцем она накладывала грим на лицо еще более тяжелой рукой и надеялась, что в огнях рампы результат будет выглядеть как большеглазая невинность. Она надела легкие гимнастические тапочки, не забыла положить в карман гребень и поднялась за кулисы на разведку и на поиски Анджелы. Ей требовалось утешение.

– Шеннон, – хрипло прошептала мисс Гулд, подкравшись к ней сзади на прочных креповых подошвах, – ты прекрасно знаешь, что не должна тут находиться, если еще далеко до твоей сцены. Ступай вниз и жди там своей очереди.

Мэри успела лишь мельком увидеть, что сцена из «Никогда не покидай меня», где Миртл Дрю получила редкий шанс побегать в австрийских шортах, почти закончилась. Еще одна сцена – и выход Мэри. Она ходила по темным, гулким коридорам, проговаривала свою роль, пытаясь усмирить нараставшую панику, которая не позволяла ей стоять на месте. Раздался топот ног – ее разыскивали. Глэдис Хувер, вне себя от важности, сообщила, что ей надо торопиться и что ее хотят видеть на сцене.

– Ладно, – ответила Мэри, – еще полно времени.

Но, когда Глэдис умчалась дальше, чтобы поторопить кого-то еще, Мэри со всей прытью бросилась в театр, только чтобы увидеть, что там убирают декорации предыдущей пьесы. Когда она проходила по сцене за зловеще опущенным занавесом, ей в голову внезапно пришла дикая, безумная мысль. «Допустим, я талантливая. Допустим, когда я выйду на сцену, а там огни, зрители и все такое, я буду играть с вдохновением». Утраченная надежда поселилась в ее голове в смертельный момент ожидания, когда она стояла за кулисами рядом с Бобом, красиво поседевшим на висках, с косметическим загаром и парочкой симпатичных морщин. В самый последний момент, когда сцена была очищена и Мэри увидела, как мисс Гулд на другом конце сцены положила руку на колесо, поднимающее занавес, Мэри внезапно подумала: «Я не могу, я ничего не могу». Не успела она опомниться, занавес взлетел, как всегда, довольно криво. Она выбежала на сцену в гимнастических тапочках и, произнося первые фразы, увидела вытаращенные глаза матери и дяди Джеффри.

Говорят, когда стоишь на сцене, не замечаешь зрителей как индивидов и можешь без стеснения изливать глубины своего существа в темные своды верхнего яруса. Но Мэри играла свою роль в небольшом, недостаточно темном зале, болезненно сознавая, что видит знакомые лица студентов рядом с их удивленными родителями. Мистер Шоу сидел с довольным видом, мать с беспокойством подалась вперед, а дядя Джеффри вставил монокль, словно не верил своим глазам. В первом ряду Рокки хмурился, качал головой и выпячивал губы. В креслах сидели молодой еврей, зевающий толстяк и еще один мужчина, чье хмурое, худое лицо Мэри узнала с восторгом и ужасом. Это был известный актер, которого она обожала.

Неуверенность, которую она испытывала во время репетиций с Рокки, оказалась пустячной по сравнению со жгучей, жаркой агонией, охватившей ее теперь. Она слышала каждую собственную фразу так, словно ее произносил кто-то другой; каждое собственное движение казалось ей гротескным. Боб, на удивление, играл хорошо и с беззаботной простотой, что было как раз правильно. Странное дело: по мере того как он делался все более и более естественным, Мэри становилась все более скованной, как будто ощущала, какой контраст видят зрители.

Наступил ужасный момент, когда она тряхнула головой, чтобы ее заколотые наверх волосы снова упали, и обнаружила, что заколола их слишком крепко и они не падают, а когда наконец подняла руку, чтобы вынуть гребни, то увидела, что на лице дяди Джеффри играет широкая усмешка. Негодяй, мерзавец, свинья. После этого она перестала смотреть на зал, и большинство ее реплик в адрес Мюриэл Уиллоуби были, скорее всего, невнятными. Она завершала сцену на грани слез, и ее возглас «Папочка, вернись! Я не хочу быть той, кем Могла-бы-Быть!» прозвучала с надрывом, который стал, пожалуй, единственной верной нотой в ее выступлении.

Занавес упал, она повернулась, не глядя ни на кого, и спустилась в раздевалку, сознавая, что только что прошла через величайшее мучение в жизни. Она не могла пока еще ни о чем думать, но на нее все равно нахлынуло восхитительное чувство облегчения, и она уже твердо знала, что больше никогда не захочет это повторить.

В раздевалке все расточали обильные похвалы в надежде получить что-то в ответ. Мэри принялась снимать грим. К ней подошла Анджела, ослепительно красивая, все еще с ярким гримом на лице.

– Я сидела с нашими семьями, – сообщила она. – Твой дядя Джеффри просто супер, он пытался беседовать с моей матерью. Дорогая, ты была очень хороша, я ведь предсказывала, что у тебя все получится.

– Даже не говори мне об этом, – буркнула Мэри и содрогнулась. – Я хочу поскорее забыть, что это вообще случилось со мной. Но вот ты, Ангел, ты была просто… – Она не договорила, потому что мисс Гулд проревела в дверях:

– Все на сцену! Идите!

Мэри поспешно припудрила блестевшее лицо и поднялась на сцену вместе с остальными. Они стояли в ожидании вердикта судей, перешептываясь и толкаясь. Вердикт зачитал актер Ральф О'Коннор, мрачный, брутально мужественный, очаровательно безобразный, как думали о нем зрители его драматических перформансов. Он лениво встал с кресла, держа в руках длинный лист белой