Мариана - Моника Диккенс

общепризнанным в колледже статусом и фактом, что, если ему не нравился вопрос, он просто воздерживался от ответа. Но она все поняла в один прекрасный день, когда они шли по пыльному и темному коридору в поисках свободного помещения для репетиции. Она поинтересовалась, знает ли он, кто будет судить на экзаменах.

– Всех я не знаю, – ответил он, шагая впереди нее в своих светлых замшевых туфлях. – Впрочем, один из них Мервин Гарстейн, друг моего отца. Недавно я беседовал с ним на вечеринке, и, строго между нами, – добавил он, замедлив шаг и наконец-то взглянув прямо на Мэри, – осенью он отправляет свою труппу «Кошачьи усы» на гастроли и обещал, что попробует подыскать мне роль, когда я закончу эту ерунду.

– Счастливчик, – холодно проговорила Мэри, отказываясь восторгаться такой новостью, но ужасно завидуя.

– Да уж, – томно отозвался Роберт. – Он восходящая звезда, этот Гарстейн. Вот подожди, скоро его имя узнают все. – Да и как могло быть иначе, словно намекал он, раз этому Гарстейну предстояло открыть миру Роберта Дарвина, идола деревянных складных стульев?

* * *

Утром перед экзаменом Мэри проснулась с головой тяжелой, как свинец, а когда оделась, ей стало совсем нехорошо. За завтраком она смогла лишь выпить чашку кофе и радовалась, что дядя Джеффри, пока не приступивший к работе на киностудии, еще лежал в постели и не мог делать замечания по поводу ее бледного вида и отчаянного молчания. Ее мать была поглощена просмотром новой пачки модных журналов и, когда Мэри поцеловала ее в макушку перед уходом, сказала лишь:

– Удачи тебе, доченька. Не могу дождаться, когда увижу тебя. Я не сомневаюсь, что ты будешь великолепна.

С мрачным мазохизмом Мэри надела шляпку, которая ей не шла, и скорчила себе в зеркало гримасу. Потом за ней хлопнула дверь, и Мэри погрузилась в неотвратимый ход судьбы, все сильнее и сильнее приближавший ее к воплощению ужасных ожиданий.

Утром Рокки провел краткую репетицию всех сцен в костюмах. «Простое приятное льняное платье», – предписала мисс Гулд для Мэри, вызывая в памяти картины чаепитий у Энн Хэтэуэй[52] с тонкими ломтиками песочного пирожного и недостаточно горячим кипятком. Миссис Шеннон, подняв брови, сшила Мэри короткое девичье платье из голубого льна, который Мэри купила, не подозревая, что он выглядит вечно мятым. Она заколола волосы маленьким бантом и без всякой надежды предстала перед Рокки, а тот поинтересовался, не воображает ли она себя чудо-ребенком из семьи Кенвигс.

– Если мне будет позволено дать совет, – добавил он с подчеркнутой вежливостью, означавшей, что он устал, нервничает и особенно склонен говорить неприятные вещи, – может, вам надеть обувь на резиновой подошве? Эффект от вашего выхода будет чуть менее, скажем так, оглушительным.

– Гимнастические тапочки? – спросила Мэри.

– Да-да. Я сказал – на резиновой подошве, верно? Чего вы еще хотите? Я должен сказать вам, какое надеть нижнее белье, как нанести грим, расчесать волосы?.. – Он с трудом поднялся с кресла и закончил раздраженным «пффа!» – что вызвало приступ кашля.

– Продолжайте. Продолжайте сцену, – произнес он сквозь кашель.

Боб был возмутительно красив во фланелевых брюках, темно-синем блейзере и голубой рубашке с отложным воротничком, подчеркивавшим его красиво вылепленную шею. Днем ему предстояло загримироваться под старика и для эффекта седины припорошить каштановые волосы пудрой, но сейчас он был похож на юного Байрона, и Рокки, с удовольствием глядя на него, позволил Мэри сыграть всю сцену без критики.

– Как я выглядела, Ангел? – с беспокойством спросила потом Мэри.

– Вполне хорошо, – решительным тоном ответила Анджела, но ничего хорошего не было. Мэри не питала иллюзий и по-прежнему чувствовала себя больной.

День надвигался, черный, как грозовая туча.

Повсюду царила атмосфера нервного возбуждения. Все сотрудники пребывали в режиме «не беспокоить» и старались делать так много дел сразу, что не делали ничего. Студенты мужского пола, даже Армстронг, который опьянел бы от стакана лимонада, говорили, что «пойдут в шалман и надерутся, когда все будет позади», а девушки вели себя так, словно найти рулон черного хлопка было для них вопросом жизни и смерти.

Еда в маленьком ресторанчике показалась Мэри еще больше, чем всегда, засиженной мухами, и она почти ничего не ела на ланче. Зато выпила три чашки черного кофе в качестве драматического жеста, чтобы «оживить нервы», когда они с Анджелой пошли в раздевалку и боролись там за место на одной из гримерных скамей перед длинными, ярко освещенными зеркалами. Мэри узнала из висевшей на стене программы, что сцена из «Дорогого Брута» была почти последняя. А она-то рассчитывала, что рано отделается, умоет лицо, ускользнет в заднюю часть холла и будет наблюдать, как позорятся другие студенты. Когда наступит ее очередь, судьи уже устанут и разозлятся, она сама будет совершенно деморализована часами нервного ожидания, а Боб, усталый после страстной игры в «Ромео и Джульетте», будет еще более пассивным.

Сцена Анджелы шла в списке третьей, и Мэри, удрав из хаоса, где девушки искали помаду № 8 или просили застегнуть платье на спине, нырнула на задние ряды, не попавшись на глаза мисс Юл, преподавательнице риторики, поставленной у двери, чтобы пресекать такие вещи.

После первой сцены – Эдна Барроу и другие вызвали благородные эмоции сценой из «Месяца в деревне» – Мэри поискала глазами в зале мать и дядю Джеффри, но они, кажется, еще не пришли. Эх, если бы она могла разделаться со своей сценой до их появления. Она увидела мистера и миссис Шоу – он расплылся своим тучным телом по креслу во втором ряду, а она изящно держала возле губ кружевной платочек, словно защищаясь от кишевших в зале бацилл. Тут за дверью послышался знакомый голос, и, когда вошла ее мать, Мэри спряталась за широкой спиной чьего-то родителя. Миссис Шеннон выглядела особенно элегантно, Мэри с радостью это отметила, да и дядя Джеффри надел совершенно скромный галстук и вставил в петлицу ромашку. Мэри надеялась, что люди видели его фильмы и узнают его. Хотя роли были маленькие, они запоминались. А она успешно хвасталась дядей в Драматическом колледже – фактически, он был ее единственным успехом.

Возник небольшой переполох, когда мистер Шоу, высмотрев миссис Шеннон, принялся настойчиво показывать, чтобы она села рядом с ними. Рокки оглянулся и грозно сверкнул глазами, а Мэри вспомнила давний случай в школе Сент-Мартин. Дядя Джеффри сел рядом с миссис Шоу, и она продолжала держать возле лица носовой платочек.

Поднялся занавес, началось выступление Анджелы. Поначалу Мэри нервничала и переживала за подругу, потом стала восхищаться, а в конце искренне позавидовала. Анджела выглядела восхитительно,