Мариана - Моника Диккенс

Но мать не слушала ее уговоры. Она послала паническую телеграмму и в ожидании ответа продолжала переживать, заходила время от времен в комнату, огорченно стояла среди мужского совершенства, бормоча: «Ох, если бы только я знала…»

Наконец пришла ответная телеграмма: «КАКАЯ ЕЩЕ КВАРТИРА ТЧК ТЫ ОТ МЕНЯ ТАК ПРОСТО НЕ ОТДЕЛАЕШЬСЯ ТЧК ТВОЙ ДО ГРОБА ДЖЕФФ».

– Ну вот, я так и знала, что он захочет жить с нами! – воскликнула она, нахлобучив свою самую шикарную парижскую шляпку, и, напевая, отправилась на Саут-Молтон-стрит.

А вот Мэри никогда не напевала, когда шла в колледж Рокингема. На горизонте, словно грозовая туча, уже надвигался годовой экзамен – главное событие учебного года. Каждому студенту давался шанс выступить в сцене из какой-нибудь пьесы, зрителями были гордые родители и непоседливые друзья, а судьями – персоны из театральной среды, которых Рокки смог убедить или заставил прийти с помощью шантажа.

Мисс Гулд выбрала пьесы для студентов, распределила роли: будучи преданной ученицей Рокки, она получала такое же удовольствие от неудачного кастинга. Мэри, которая превращалась на сцене в нечто чуть более одушевленное, чем палка, дали роль Маргарет Деарт, воображаемой дочери, о которой мечтает бедный художник в пьесе «Дорогой Брут»[47]. Все говорили, что ей повезло, но она знала, что это не ее роль. А что именно было ее, не знали ни она, ни кто-либо другой, но это было уж точно не ее амплуа – порхать среди воображаемых деревьев, изрекая строки, которые Барри поместил на острие между обаянием и капризом, предоставив актрисе решать, в какую сторону их перетянуть.

Поскольку в колледже было больше девушек, многим молодым людям приходилось играть в нескольких сценах независимо от года обучения.

– Как это плохо для них, – посетовала Анджела, когда они пили camp-кофе[48] и грызли молочный шоколад с орехами в раздевалке. – Из-за этого они считают себя совершенно незаменимыми.

– Ну, мужчины незаменимые, когда ты думаешь о них, – мрачно заметила Мэри.

– Я думаю, но только не об этих, слава богу. Дорогая моя, я рассказывала тебе о том божественном мужчине, с которым познакомилась вчера вечером? Седые виски, ой, прямо как с обложки журнала. Довольно старый, конечно, но говорят, что он просто дьявол с женщинами…

– Да, ты говорила мне – два раза.

– Ой, правда? Извини. Но что с тобой? Ты такая кислая.

– Ну, будешь тут кислой. Знаешь, что я только что услышала? – Мэри вздохнула. В колледже Рокингема было принято хандрить по какому-нибудь поводу, но на этот раз жизнь в самом деле вступила в черную полосу. – Помимо того что я должна играть невозможную роль, – продолжала она, – как ты думаешь, кто будет моим партнером?

– Армстронг?

– Хуже.

– Ой, дорогая, неужели Стринги Хеншоу? – спросила Анджела с искренним сочувствием. Стринги был неловкий и вялый, бледный, как макаронина, неприятный на вид и липкий на ощупь.

– Еще хуже. Сам Роберт Пэнси Дарвин.

– О, – сказала Анджела с облегчением. – По-моему, не так и плохо. По крайней мере, он опрятный.

– Только по сравнению с другими. Он не умеет играть. Он может лишь демонстрировать свой профиль. Я тоже не умею играть, и у меня даже нет профиля, чтобы хвастаться им, так что мы обречены. Он не будет стараться, зная, что Рокки подговорит судей, чтобы они поставили ему высокие баллы, а я провалюсь. Но хоть у тебя все будет в порядке, уже хорошо, – добавила она со слабым энтузиазмом.

– Ой, идиотка, это я наверняка провалюсь, – с восторгом заявила Анджела. – Я трусиха. Мисс Гулд говорит, что я худшая Сидни, каких она видела в своей жизни. Пойдем, а то опоздаем на фехтование. Мне надо зашить дырку на трико, прежде чем идти к графу.

Помимо репетиций с мисс Гулд, ходившей в твидовых костюмах в клетку и брогах, предполагалось, что студенты должны репетировать свои экзаменационные сцены самостоятельно в перерывах между другими занятиями. Боб Дарвин не был расположен тратить много времени на Мэри, и, когда приблизилась дата экзамена и Рокки сам начал репетировать сцены, «Дорогой Брут» завис, прогресса почти не было.

Мэри с ужасом ждала еженедельных репетиций с Рокки. Он изощрялся, оттачивая на ней свое остроумие, а у нее появилась мания преследования.

– Теперь я посмотрю сцену из «Дорогого Брута», – говорил он со спокойной угрозой, и Мэри с Бобом должны были выйти на сцену с противоположных сторон. Боб скучал, а Мэри цепенела от ужаса. Они сходились за кулисами, иногда он окидывал ее покровительственным взглядом, иногда говорил что-нибудь вроде: «Ради бога, дай на этот раз нужную интонацию» или «Ты бы не бормотала тот отрывок, где ты укладываешь волосы, говори внятно. У старика сегодня ужасное настроение».

– Занавес! – рявкнул Рокки, что означало «начинайте», поскольку занавес и так не был опущен. Мэри, с храбростью, с какой она когда-то прыгнула по команде Денниса с ха-ха-стены, выскочила на сцену, взмахнула руками, которые внезапно показались ей de trop, лишними, и закричала – как поняла слишком поздно – излишне пронзительным голосом:

– Папочка, папочка, я выиграла. Вот это место. Лопни мне глаза!

Боб никогда не появлялся сразу, потому что привык, что Рокки устало прерывал ее в этом месте.

– Сколько раз я говорил вам, моя дорогая девочка, что вы не будете выглядеть так глупо, если скажете: «Лопни мои глаза!»

– Лопни мои глаза! – обреченно повторила Мэри, и Боб вошел, неся складной стул и воображаемый мольберт, который им пришлось ставить с изощренным старанием. Мэри считала, что очень трудно следовать сценическим указаниям и не натыкаться на несуществующий мольберт. Возможно, на экзамене им позволят поставить настоящий.

Мэри лишь слегка преувеличила, когда сказала, что Боб не умеет играть. Его внешность и приятный голос благополучно несли его через роли молодых героев, но он не мог быть хоть сколько-нибудь адекватным в такой роли, как Уилл Дирт, спивающийся художник, который в канун летнего солнцестояния в волшебном лесу случайно видит, кем он мог бы стать. Они оба, он и Мэри, ухитрились лишить сцену всего ее изначального очарования. Недочеты в его игре имелись, но они были не такими вопиющими, как ее. Он только сидел на стуле и делал вид, что работает кистью, изрекая строки в духе Джеральда дю Морье[49], оригинал с трубкой в уголке рта, тогда как Мэри, тащившей на себе всю остальную часть сцены, приходилось непрестанно метаться. Критика Рокки почти целиком была направлена на нее, а все остальные студенты колледжа смотрели, вязали, полировали ногти и делали пренебрежительные замечания. Все это захлестывало ее волнами и лишало желания