Мариана - Моника Диккенс

ряду. Мэри, заглянув в свой блокнот, захлопнула его и сказала себе, что причин для паники нет. Стихи она любила, легко их запоминала, у нее никогда не было с этим сложностей, и на этой неделе она надеялась, что сумеет достаточно прилично прочесть свое стихотворение. Накануне она запиралась в спальне и декламировала его много раз, стремясь добиться в каждой фразе предельной выразительности и максимального эффекта. Ее мать волновалась за дверью и спрашивала, нормально ли она себя чувствует, потому что Мэри завывала, кричала, сотню раз меняла смысловые акценты и интонации до тех пор, пока звук ее собственного голоса не переставал ее смущать. Финальный результат, когда она прошлым вечером прочла целиком все стихотворение в ванной комнате, показался ей вполне приятным. Конечно, она ненавидела и презирала Рокки, но ей хотелось, чтобы он одобрил ее выступление.

Когда дверь открылась и Джулиус Рокингем вошел в театр, ей показалось, что это Высший Судия вошел в Суд. Рокот голосов притих до уважительного шепота, и все студенты встали. Он шел к своему креслу. На нем были темные брюки и куртка из альпаки, придававшие ему сходство с голодной вороной. С кратким кивком он прошел мимо рядов, сел на свой трон и раскрыл журнал с видом человека, мечтающего как можно скорее покончить с этой неприятной миссией. Он обладал невероятной способностью внушать ужас еще до того, как откроет рот. Его движения и выражение лица были наполнены зловещим смыслом, когда он произнес первое имя, которое прозвучало как суровый приговор:

– Армстронг.

Бедный Армстронг, коротконогий, мелкий юноша с круглыми плечами, носил слишком короткие и узкие брюки, а его волосы нуждались в парикмахерских ножницах и умащении бриллиантином. Он выглядел немытым, что, скорее всего, так и было. Протянув свой блокнот Рокки, он поднялся по ступенькам на сцену и вытянул руки по швам.

– Прошлым вечером… э-э… вчера вечером между ее губами и моими… – Одна из форм издевательства Рокки – давать студентам стихотворения, которые им максимально не подходили.

– Ну-ка, Армстронг, – прервал он после четвертой строки, – вы только что произнесли слово «страсть». Полагаю, вы знаете, что оно означает?

– Да, – подтвердил Армстронг, хотя он, конечно, не знал, а только читал в книжках.

– Так вложите в ваш голос хоть долю страсти.

Армстронг сглотнул комок в горле и начал снова. Рокки бесстрастным тоном прервал его на том же месте:

– Начните сначала, пожалуйста.

Это было убийственней, чем всякая критика. Армстронг затравленно вздохнул и, собрав все свое мужество, выставил вперед ногу, простер свои большие бесполезные руки и излил душу. В финале он манерно взмахнул руками и закончил:

– Я всегда был по-своему предан тебе, Синара! – И, слегка запыхавшись, замер в ожидании вердикта.

– Зачем превращать милое стихотворение в фарс? – спросил Рокки. – Вот, позвольте мне показать вам. – Он поднялся на сцену и, смахнув с дороги съежившегося Армстронга, прочитал стихотворение – надо признать, блестяще. В его голосе были глубина и резонанс, старомодное, почти мелодраматическое качество, которое невероятно трогало душу. Так Форбс-Робертсон[42] произносил монолог «Гамлета», а Ирвинг[43] завораживал зрителей в «Колоколах».

Армстронг почувствовал себя букашкой и отказался читать стихотворение еще раз.

– Вы поняли? – спросил Рокки, умиротворенный звуком собственного голоса. – Давайте послушаем вас на следующей неделе.

Вернувшись в кресло, он вызвал Эдну Барроу, хорошенькую, игривую блондинку, и она прожурчала фрагмент из «Аллегро»[44] без комментариев Рокки, он лишь время от времени включал свою мимику.

Мэри жалела, что ее фамилия начинается с «ш». Так мучительно ждать свою очередь, когда уверенность в себе тает с каждой минутой. Она не могла наслаждаться, слушая других. Если они читали хорошо, она завидовала, а если плохо, то в их замешательстве содержался намек на то, что может случиться с ней.

Четыре или пять девушек, выходивших одна за другой на сцену, Рокки буквально съел заживо, и они удалились зализывать душевные раны. Странноватый юноша по имени Дэви Морган выскочил на сцену и стал декламировать стихотворение голосом, похожим на дуновение ветра над горами Уэльса:

Теперь, когда мы так долго были в разлуке,

И ты приближаешься, я делаю тебя своей песней.

Ожидая тебя в высокой, одинокой башне

моих мыслей,

Что смотрит на залитый звездным светом, тихий,

непроницаемый мрак,

Я знаю о твоем появлении наверняка, как о цветке

рассвета,

Который расцветет в бездыханных долинах.

Ах, теперь никогда не спеши,

Потому что время не ждет,

А ты облачена в одеяние моих грез.

Ведомая моим сердцем.

Когда он закончил, все притихли, но потом Рокки кашлянул, и очарование рассеялось. Мэри вздохнула и подумала о любви. Надо хранить ее в душе; надо, чтобы у тебя был свой рай, даже если твой возлюбленный отнюдь не идеален. А она сейчас была как никогда в жизни далека от этого. Раньше ей казалось, что Деннис – ответ на все ее вопросы, и теперь, когда обнаружила, что это не так, осталась ни с чем. Ей не на кого было повесить груз романтический преданности.

Дэви с ухмылкой принял от Рокки похвалу. Будучи одним из его фаворитов, он всегда получал для декламации лучшие стихотворения, не то что бедная толстуха Маргарет О'Горман, которой пришлось краснеть во время неприличного стихотворного описания фарфорового орнамента на каминной полке. Мэри перестала думать о любви, поскольку неуклонно приближалась ее очередь. У нее пересохло во рту и засосало под ложечкой.

– Шеннон, – сухо объявил мистер Рокингем, и она бросилась на сцену, на ходу заправляя в юбку выбившийся край желтой блузки.

– Оставьте в покое вашу одежду, ради бога! – послышался снизу голос, что, конечно, не помогло ей успокоиться. Она набрала в грудь воздуха, сцепила за спиной руки и быстро начала:

Перед куртиною цветочной

Травой дорожки заросли.

– Название? – рявкнул Рокки.

– Ой, простите. Э-э… «Мариана».

– Автор? – спросил он, прежде чем она успела назвать Теннисона.

Она сильно разнервничалась из-за этого, и начало стихотворения получилось совсем иное, не такое удачное, как в ванной, но через некоторое время слова стали диктовать ей ритм. Он позволил ей дойти до:

С вечерней светлою росою

Слеза катится за слезою

Из глаз ее, и слезы льет,

Встречая утренний восход.

Рокки поднял руку.

– Почему вы стоите косолапо, носками внутрь? У вас ведь нормальные ноги?

Она поскорее переставила ноги, ненавидя его. Почему он не дал ей прочитать