Мариана - Моника Диккенс

кому-нибудь еще, кто знал, как делать причудливые вещи руками и ногами? Все, что Мэри могла придумать, – это поднять в воздух растопыренные пальцы в манере традиционной пантомимы и пробежаться на цыпочках, изредка делая паузы, чтобы ударить наотмашь. Она чувствовала, что краснеет, ее захлестывали волны жара, словно перед открытой дверцей печки, и она закончила свою пантомиму, как только осмелилась.

Затем вернулась к стене, бросая злобные взгляды на мисс Даллас, но та с неиссякаемой жизнерадостностью сказала лишь «Так!» и перешла к удовольствию лицезреть, как Лола Стаббс стреляет из лука, расправив плечи и сверкая зубами.

В половине одиннадцатого все девушки вышли из большой пустой комнаты, делая en route[39] формальный, неловкий или плавный реверанс перед мисс Даллас. Когда они шли в раздевалку, им пришлось набросить на плечи пальто, чтобы студенты-мужчины не видели их в трико.

В раздевалке пахло краской, обувью и мокрыми дождевыми плащами. Мэри переоделась в блузку и юбку среди толчеи и невольно заметила, что нижнее белье Маргарет О'Горман нуждается в двенадцатиминутном замачивании в «Ринсо».

– Что у нас дальше, Ангел? – спросила она, когда милое лицо Анджелы высунулось из горловины платья.

– Сценическая речь.

– Неужели с Рокки?

– Угу. Вот почему я подновляю помаду на губах.

– Какая тебе польза от этого? Ему нравятся мальчики.

Все оскорбляли, поносили и высмеивали Джулиуса Рокингема за его спиной, потому что в его присутствии их парализовал страх. Ему было под семьдесят, и он был очень худой и высокий, с изможденным лицом аскета и большим носом, который, вероятно, портил его в остальном успешный профиль в прежние годы, до того как он стал педагогом.

Садистским приемом, известным как «сбивание углов», или «шлифовка», он унижал учеников, особенно учениц, доводя их до состояния запредельного стыда, от которого они буквально превращались в фарш. Когда они достигали нужного ему уровня самоуничижения, он начинал на полном серьезе строить из них что-то, отвечающее его собственной концепции, и через три года после того, как они переступали порог его колледжа, от их непосредственности и амбиций не оставалось следа – они выходили разочарованные, с привычкой относиться к себе со смертельной серьезностью. Примерно у половины из них, к счастью, стремление выйти на сцену было заглушено навсегда. Из другой половины те, кто был фаворитом у Рокки, иногда ухитрялись, под его влиянием или нет, попасть в репертуарные или гастролирующие компании. Остальные тратили свою молодость на массовки в фильмах, обивали пороги агентств или жертвовали своей так называемой невинностью ради эпизодических ролей или шансов выступать в кабаре. Все это постепенно доходило до сознания Мэри. Она начинала понимать, что дядя Джеффри был прав и театральные подмостки не для нее, но, поскольку это была ее идея, она не могла это признать. Мэри довольно рано обнаружила, что никогда не станет актрисой, но все равно тащилась в фарватере Анджелы, наделенной как талантом, так и красотой. К тому же в промежутках между минутами ужаса и бессилия колледж казался ей довольно занятным местом.

Занятия здесь помогали ей пережить историю с Деннисом – теперь в его присутствии она могла держаться почти непринужденно, и ее сердце больше не сжималось от боли, когда они случайно встречались. Поначалу она думала, что ее сердце умерло. Она сказала себе, что прошла сквозь обжигающий опыт и теперь больше не верит в любовь – она видела себя трагической фигурой. Эта спасительная позиция помогла ей проплыть через летние страдания, а осенью новизна и восторги Драматического колледжа заставили переключиться и подумать о чем-то другом. Она ничего не сказала матери про Денниса, но подозревала, что миссис Шеннон тем не менее все знала. Вряд ли она отказалась бы от желания удовлетворить любопытство, когда часто натыкалась в разных уголках дома на рыдающую дочь. Миссис Шеннон не задавала вопросов, просто играла роль ни о чем не подозревающей матери, часто ободряюще поглаживала дочь по плечу и подарила дорогое вечернее платье. Мэри не понимала, откуда мать все знает, но была уверена: та не успокоилась бы, пока все не выяснила.

Кроме Джулиуса Рокингема, в колледже было еще несколько педагогов по сценической речи и технике постановок, а также мисс Даллас и мисс Ивонна Э. Буллок, которая дважды в неделю преподавала греческие танцы в неопрятной тоге и сетке, натянутой на очень низкий лоб. Фехтование преподавал граф Борхенс, с чувственными русскими глазами и игривыми руками, в свое время сбежавший от революции практически раздетым.

Студенты делились на две группы в зависимости от года обучения, и большинство занятий были смешанные, но в уголках колледжа не было влюбленных парочек, как в американских учебных заведениях. Здесь между полами процветали обоюдная неприязнь и ревность, подкреплявшиеся, к восторгу Рокки, унижениями одних перед другими. Во всяком случае, мужчины колледжа были либо ничтожествами, либо королями, как Роберт Дарвин – высокий и стройный, с мягкими каштановыми волосами и греческим профилем, о котором он всегда помнил.

Занятия по сценической речи, которые вел Рокки, проходили в маленьком театре колледжа, который отличался сложной и опасной системой освещения и почти полным отсутствием декораций. В театре была, разумеется, сцена и небольшой зрительный зал с рядами деревянных стульев. Экономия и драматическая простота дизайна соединились в длинных зеленых занавесах, которые обхватывали сцену с трех сторон. В них были прорези для входа и выхода. Мэри с Анджелой, посмеиваясь, придумали такую сцену:

– «Следуй за своим духом», – воскликнет Генрих Пятый, обнажив свой меч из фольги, и после нанесенного удара крикнет: «Боже, храни Гарри, Англию и святого Георга!» После этого он уйдет со сцены, подняв руку, дальнюю от зрителей, и, слегка согнув колени а-ля Гилгуд[40], сразу обнаружит, что ему придется яростно шарить по занавесу в поисках выхода.

Мебель на сцене была подходящей и удобной для частого использования. Там была переносная лестница, которая служила чем угодно – от берега, «где колышется дикий тимьян» или где «так сладко спит лунный свет», до лестницы на гильотину в «Повести о двух городах»[41]. Дубовое кресло с высокой резной спинкой, когда не служило троном или судейским креслом, стояло в центре первого ряда, и с него Рокки вел свои занятия по сценической речи.

И это был полный кошмар. Каждую неделю им давали стихотворение, и они учили его наизусть. Потом студенты в алфавитном порядке поодиночке поднимались на сцену и показывали, на что они способны, но Рокки уже заранее решил, что их усилия недостаточны и от них не стоит ждать ничего хорошего.

Мэри и Анджела сидели в третьем