Мариана - Моника Диккенс

стихотворение? Как он любит прерывать человека как раз тогда, когда у него начинает получаться. Она выпятила нижнюю губу и продолжала. Даже Рокки не мог испортить красоту стихотворения.

Но для нее ужасней вдвое,

Невыносимей – был закат.

И ей сиянье золотое

Всегда вливало в душу яд.

Она в отчаянье рыдала:

– Нет силы долее терпеть!

Он не придет – я это знала…

О, Боже мой, как я устала!

О, Боже, если б умереть![45]

Оттого, что он позволил ей без критики дочитать стихотворение, и оттого, что он не уронил голову со стоном на руки, не вцепился в волосы, не закатил глаза, процедив сквозь зубы «О Господи!», Мэри решила, что выдержала испытание. Она ждала и смотрела на него, как собака, которая надеется, что ее возьмут на прогулку.

– Э-э… Шеннон, дорогая. – Этот эпитет нужен был для покровительственной интонации, а не ради нежности. – Вы прочитали это стихотворение так, словно оно вам нравилось. – У Мэри сжалось сердце. Рокки внимательно посмотрел на свои ногти и продолжил с досадой в голосе: – Скажите мне теперь, как вы думаете, он вернулся – мужчина, которого она ждала?

– Э-э… нет. Я не думаю, что он так поступил, – с удивлением ответила Мэри.

– Правда? Очень интересно. Можно спросить почему?

Спросить-то можно, подумала Мэри, но не обязательно вы получите внятное объяснение. Она не была готова к этому, она не думала, что возможен вопрос о возвращении того мужчины – весь тон стихотворения был полон отчаяния. Одна из ловушек Рокки? Мэри пыталась что-то пояснить, но под направленным на нее взглядом хищника ей было трудно не лепетать «вроде как» и «ну, понимаете» или «трудно найти точные слова».

– Понимаете, понимаете, понимаете! – Рокки раздраженно дрыгнул правой ногой, словно кто-то проверял его коленный рефлекс. – Я не понимаю, и теперь мне абсолютно ясно, что и вы тоже. Спускайтесь сюда. Нет, девочка… – прикрикнул он, когда Мэри хотела выполнить его команду самым быстрым способом – спрыгнув со сцены. – По ступенькам, ради бога, постарайтесь двигаться как женщина, а не как слон.

Мэри была в ярости. Она вовсе не толстая. Как он смеет? Она приблизилась к трону молча, чувствуя холодную щель между блузкой и юбкой, но не смея ничего с этим сделать.

– Вы когда-нибудь думаете о чем-нибудь? – холодно спросил Рокки, откидываясь назад, опираясь локтями на подлокотники и соединив кончики своих длинных пальцев.

– Что? Да, конечно, я…

– Вот-вот! – Он торжествующе покачал головой. – Вот в чем дело, Кеннон… Шеннон… как вас там… Все про вас написано огненными буквами одно-единственное слово – «я». Вы так надежно упакованы в собственную оболочку, что у вас нет никакого интереса к тому, что лежит за пределами вашего собственного эгоизма. Вы явно привыкли всю свою жизнь все делать по-своему – а кто-то еще делает для вас то и другое: слушает ваши жалобы и отзывается на ваши капризы…

Мэри стояла, уставившись на трещину между досками пола, прогоняла злые слезы и внутренне кипела, прикусив губу. Пусть даже в его словах была доля правды, зачем позволять ему такую откровенную грубость только потому, что у него репутация человека с резким характером? По ее мнению, она достаточно хорошо прочитала стихотворение, а он наверняка даже не слушал. Он был занят другим – придумывал новые издевательства. Закончив свою атаку, он отпустил ее со словами:

– Можете сесть на место. Такие девицы, как вы, понапрасну тратят мое время.

– Свинья, – пробормотала Анджела, когда Мэри шлепнулась рядом с ней.

– Немыслимая свинья, – подтвердила Мэри, высморкалась и, подняв голову, показала язык Дэви Моргану, который усмехался ей через спинку своего стула и воображал, что направил на нее загадочный взгляд.

Когда пришла ее очередь, невероятно привлекательная Анджела выпорхнула на сцену. Свет сиял в ее рыжеватых кудрях, небрежно обрамлявших лицо, маленькое и дерзкое клетчатое платье наверняка было ужасно дорогим. Даже Рокки должен был увидеть надежду на ее сценическое будущее. Несмотря на это или, возможно, как раз поэтому он остановил ее на середине вступления к «Эндимиону»[46].

– Пожалуйста, не приходите на мои занятия в побрякушках – это неприемлемо!

Анджела невольно накрыла ладонью три золотых браслета, которые ей подарил на день рождения «божественный мужчина по имени Дэвид».

– Извините, – сказала она с улыбкой.

– Продолжайте, продолжайте, – велел Рокки, но она уже сбилась и безнадежно запуталась, а Рокки ждал, покачивая многострадальной ногой.

– Можно я начну сначала, мистер Рокингем?

– Нет, – устало ответил он, – расскажете на следующей неделе.

Последней в списке была несчастная Мюриэл Уиллоуби, вечно выглядевшая простуженной. Встав в центре сцены, словно у позорного столба, она манерно сложила губы, готовясь к декламации, и мечтательно произнесла:

– О-ани-и при-эшли по-ад ло-унным све-атом… – Дальше первой строки она не продвинулась, потому что Рокки заставил повторить ее пять раз и изобразил точную и жестокую пародию на ее акцент. Часы пробили двенадцать, он встал и произвел прощальный выстрел.

– У вас на лице что, пятно? – поинтересовался он. Вероятно, Мюриэл несколько часов пыталась его замазать. – Пятен не должно быть, их плохо гримировать, – изрек Рокки и ушел, что-то бормоча.

* * *

Летний триместр протекал в такой же рутине мелочных обид и ревности, злых сплетен, нечастого энтузиазма и все более частых минут ужаса, смущения или ярости. Мэри никогда не заботило, куда приведет – и приведет ли куда-нибудь – ее учеба в Драматическом колледже. Известие о том, что дядя Джеффри возвращается домой и будет сотрудничать с английской кинокомпанией, укрепило ее решимость.

Миссис Шеннон занялась лихорадочными приготовлениями. Она приводила в порядок комнату, которая пока что служила кладовой для сундуков, чемоданов, старых штор и картонных коробок из-под одежды.

– Как ты думаешь, что ему больше понравится – это? это? это? – спрашивала она у Мэри, показывая узоры, выполненные темперой, шторы или газовый камин. Однажды, когда все было готово, она внезапно остановилась посреди дороги.

– О-о, – воскликнула она с ужасом.

– Что такое? – спросила Мэри, вытаскивая ее на безопасное место, и как раз вовремя, потому что на них мчался автобус.

– Может, он и вовсе не собирается жить у нас? Ведь теперь, когда у него больше денег, он, наверное, предпочтет обзавестись собственной квартирой? О, я как-то даже не думала…

– Ой, нет, мамочка! Я уверена, он захочет, чтобы все было как раньше. – Мэри взяла мать за руку и перевела чрез улицу. Она всегда беспокоилась за нее, потому что миссис Шеннон была очень рассеянной. – Он всегда любил домашний уют и когда увидит,