Мариана - Моника Диккенс

улицу. – Я хочу, чтобы ты все посмотрел. Подожди, сейчас ты увидишь свою комнату. – За ужином она успешно избегала разговоров о колледже Рокингема, но эта тема должна была неизбежно возникнуть.

Они ужинали салатом с цыпленком, пили шампанское в столовой, из которой виднелась крошечная полоска сада за домом; за широко раскрытым окном в нежном вечернем свете пели птицы, и было очень приятно, что семья снова вместе. Теперь, когда дядя Джефф вернулся, Мэри осознала, как они скучали без него. Она очень любила мать, но их темперамент был разным, и Мэри обнаружила, что она все чаще испытывает раздражение. В общем, три человека в доме безопаснее, чем два, особенно когда жизнь становится чуточку мрачной, как у нее в этот момент.

– Ну, Сара Берн-как-там-ее, – наконец проговорил дядя Джеффри, – как у тебя дела? Как драма?

– О, нормально, спасибо, – весело ответила Мэри.

– Уже есть предложения?

– О, нет, конечно. Я учусь всего лишь первый год. У нас двухгодичный курс.

– Клянусь Юпитером, какая адская трата времени, – пробормотал дядя Джеффри, достал пачку «Лаки Страйк» и ловко выщелкнул сигарету.

– Ничуточки! – Мэри готова была защищать колледж до последнего вздоха. – Теперь считается, что сначала надо научиться актерскому мастерству, и уж потом появляться на публике, – заявила она веско.

– Ой-ой, да что ты говоришь? Сигарету, Лил? Я надеюсь, они тебе понравятся, это единственный сорт, который я теперь курю. А Грета Гарбо[51] курит? – Он протянул пачку племяннице.

– Спасибо, – с достоинством поблагодарила Мэри, и он выщелкнул сигарету и ей.

– Вернемся к твоему колледжу, – продолжал он. – Я терпеть не могу настойчивые расспросы, но ты не ругай меня за мой интерес. Ведь моя главная героиня должна быть лучше всех.

– О, я думаю, что все в порядке, Джеффри, милый, – вмешалась миссис Шеннон, почувствовав напряжение и не понимая его причины. – Они много играют в пьесах, там и Шекспир, и другие авторы. Знаешь, Мэри получила большую роль в пьесе Барри, с которой выступит в конце года.

– Да, но даже Шекспиру нужны зрители. Как ты поймешь, насколько ты бездарный, если некому бросить в тебя помидор? Разве у вас не бывает выступлений?

– Конечно, бывают, – поспешно ответила Мэри. – Толпы зрителей приходят смотреть на наши экзамены в конце года: важные персоны, родители, друзья и… – Внезапно она замолчала, пораженная ужасом, когда дядя Джеффри ухватился за ее слова.

– Правда? О, замечательно. Мы с твоей матерью сядем в первом ряду и будем болеть за тебя как сумасшедшие. Правда, Лил?

– О нет, – слабым голосом возразила Мэри. – Лучше не надо.

– Почему не надо? Меня ничто не остановит.

– Разумеется, мы придем и будем аплодировать, – подтвердила миссис Шеннон. – Ты никогда не говорила мне, что нам позволено прийти. А что за пьеса Барри?

– «Дорогой Брут», – буркнула Мэри.

– Никогда не слышал, – сказал дядя Джеффри. – И какая у тебя роль?

– Ну, я Маргарет, вроде как дочь, о которой мечтает бездетная пара. – Все это звучало по-идиотски, но она слишком расстроилась, чтобы объяснять подробнее. Плохо, когда позоришься перед незнакомыми людьми, но мысль о том, что близкие увидят ее неумелую и бездарную игру, была и вовсе невыносимой. Она нарочно держала все в секрете от матери, знала, что услышит потом от дяди Джеффри, как он с восторгом будет передразнивать ее, повторяя: «Лопни мои глаза» и «Папочка, я не хочу быть той, кем Могла-бы-Быть».

Время от времени он продолжал допрашивать ее про колледж, а она продолжала защищать его с гордым упорством, хотя ей нравилось там все меньше и меньше. В первые дни дядя Джеффри был очень занят, встречался со старыми знакомыми и завязывал загадочные контакты с друзьями в окрестностях Уордор-стрит, но воскресным утром они с Мэри пошли на прогулку в парк. Там, опираясь на перила, они смотрели на кавалькаду немолодых мужчин, дававших встряску своей печени, и молодых девиц, боровшихся с лишним весом, и дядя Джеффри небрежно поинтересовался, не сводя глаз с хористки в желтой блузке, которая удерживала равновесие с помощью одних лишь поводьев:

– У тебя что-то не клеится?

– Нет, конечно, – поспешно ответила Мэри, погруженная в свою скорбь. – А что?

– О, ничего особенного. Мне внезапно бросилось в глаза – останови меня, если ты уже слышала об этом, – что ты смеешься не так много, как в прежние времена.

– Я смеюсь, когда для этого есть повод. Ведь ты не ждешь, что я буду хохотать до слез по любым пустякам, смех без причины – признак сам знаешь чего…

– Нет, черт побери, ты же понимаешь, что я не это имел в виду, а… – Он задумчиво рисовал тростью узоры. – Бога ради, не относись к жизни слишком серьезно, что бы ни происходило. Надо получать удовольствие от каждой минуты. Ты поймешь, почему это так, когда станешь слишком старой и не сможешь наслаждаться как прежде. Вот – я говорю как престарелый родитель. Не позволяй мне так делать. Давай пойдем дальше и откроем наши уши джазу. Ладно? – Он одарил ее своей особенной ухмылкой-на-пять-долларов и зашагал по дорожке, помахивая тростью. Мэри взяла его под руку и отвернула лицо, потому что люди, шедшие им навстречу, растаяли в тумане ее слез. Он так хотел ей добра, всегда хотел, но ни он, ни кто-либо еще не понимали масштаба ее проблем. Она повисла на его руке и споткнулась о маленького терьера, ослепнув от непролитых слез жалости к себе.

Приставая к Бобу Дарвину при каждой возможности, вставая перед ним, требуя с горечью: «Давай поработаем над нашей сценой», – Мэри ухитрилась заставить его репетировать один или два раза.

Их сцена была из тех, что требуют особого сотрудничества между двумя актерами. Зрители должны чувствовать душевную связь между отцом и дочерью, а у Боба с Мэри общей была лишь взаимная неприязнь. На каждой репетиции она все сильнее падала духом. Боб не считал нужным прилагать усилия, он лишь произносил свои слова с максимальной скоростью и минимальной экспрессией; свои движения он рассчитывал так же поверхностно, как рисовал луну на воображаемом мольберте. Мэри удивляло, что он не заботится о шлифовке своего выступления на экзамене. Неужели он считает себя профессионалом? Нельзя сказать, что его ничего не интересовало. Она знала, что он мечтал об успехе на сцене, и, хотя его амбиции поддерживали поклонницы, и телеграммы с пожеланиями успеха, и скорее успехи в своей группе, чем игра на сцене, все равно это были амбиции.

Мэри хотелось набраться храбрости и спросить у него, почему он не старается играть хорошо в их сцене, но она все-таки робела перед его