Мариана - Моника Диккенс

бумаги, и зачитывал по алфавиту, давая каждому студенту оценку в баллах и краткие критические замечания. В его хорошо поставленном голосе не было ни единой эмоции; иногда он делал эффектную паузу после фамилии и твердым взглядом смотрел на сцену. «Амброуз… Арджилл… Армстронг…» На «Дарвин, 92. Ромео был неплох, но в другой роли он чрезвычайно хорошо справился со сложным эпизодом» зал восторженно зашумел. Восторг удвоился, когда актер добрался до «Шоу, 92» и снова поднял свою грубо оструганную голову, чтобы направить на сцену спокойный взгляд. Мэри сжимала руку Анджелы словно во сне, потому что слушала слова, все еще звучавшие в ее голове: «Шеннон, 20. Нужно учиться двигаться. Довольно невыразительная игра, вероятно недостаточно репетировала». Мэри прикусила губу, когда он бесстрастно дочитывал список до конца, словно не сознавая, что держит в руке их страхи и амбиции. «Недостаточно репетировала»! И это актер, на спектакли которого она так часто покупала билеты и которому аплодировала. Она поклялась, что больше никогда близко не подойдет ни к одной его пьесе. Двадцать из ста; никто не получил меньше двадцати пяти, кроме Мюриэл Уиллоуби. Но она не в счет. Мэри радовалась, что стояла в заднем ряду и не видела, как мать и дядя Джеффри восприняли ее позор. Она с ужасом думала, как посмотрит на них сегодня вечером. Что будет? Они не станут смеяться и злиться; они станут сочувствовать, и это самое невыносимое.

Ральф О'Коннор снова сел, когда дочитал до конца, не объявив победителя, который получит желанный кубок.

Роб и Анджела получили высшие баллы, и теперь все гадали, кто из них станет финалистом. Лицо Анджелы стало смертельно бледным; она до боли сжала руку Мэри, но та даже не заметила. Трое судей и Рокки совещались. Мэри увидела, что ее мать и дядя Джеффри встали, собираясь уйти, а родители Анджелы ждали результатов, причем миссис Шоу, казалось, была на грани обморока.

Миссис Шеннон увидела Мэри и помахала ей, сообщив одними губами: «Мы уходим», и они с братом вышли из театра, устроив в дверях небольшой переполох – кажется, она настаивала, что забыла свои перчатки. Однако дядя Джеффри поставил точку в этом вопросе, отказавшись возвращаться. Он просто взял сестру в охапку и вынес наружу, одарив мисс Юл прощальной улыбкой, от которой та чуть не отпрянула.

В этот момент Ральф О'Коннор снова встал и слегка неуверенно объявил:

– Леди и джентльмены, судьи постановили, что мисс Шоу и мистер Дарвин повторно сыграют свои сцены, и тогда будет окончательно решено, кто выиграет кубок.

На сцене пятьдесят студентов зашептались, заговорили, и Рокки встал, увидев, что ему пора сказать свое слово.

– Пожалуйста, покиньте сцену. Без разговоров, – приказал он, демонстрируя свою власть.

Трепеща от беспокойства, Мэри ушла вместе со всеми. Какую сцену выберут для Боба – «Ромео и Джульетту» или «Дорогого Брута»? Не может быть, чтобы ей пришлось еще раз подвергаться этой пытке, – такие вещи просто не случаются в жизни. Анджела с восторгом помчалась в раздевалку, чтобы освежить грим, а остальные толпой пошли по коридору к зрительному залу. Мэри поплелась с ними, но тут на нее, словно разъяренный бык, налетела мисс Гулд.

– Поторопитесь, Шеннон, – заорала она. – Ведь вы играете в сцене с Дарвином?

– Да, но разве он выступит не в «Ромео»? – спросила Мэри.

– Нет-нет. Мистер Рокингем говорит, что в «Дорогом Бруте». – Она подтолкнула Мэри к раздевалке. – Идите и гримируйтесь. Та сцена будет первой. – Мэри пошла вниз, злобно пиная ступеньки. Вот в чем дело. Она поняла, почему выбрали ее сцену – так будет справедливее для Анджелы, потому что Джордан Холмс плохо играл. У нее и Боба должны быть одинаковые неудобства в игре с плохим партнером. Мэри и Джордан Холмс – как там это называет дядя Джеффри? – болванчики.

Анджела нанесла последние тени, разгладила тонкую дугу бровей, взбила яркие кудряшки, расположив их в живописном беспорядке. Ее глаза сияли от восторга.

– Ой, Мэри – я в ужасе. Пожелай мне удачи. Не позволяй Бобу играть слишком хорошо в вашей сцене. Ты не можешь как-нибудь выбить его из равновесия? Ой, там уже зовут…

– Удачи тебе! – крикнула Мэри. – Я уверена, что ты победишь.

Анджела убежала на сцену, а Мэри осталась одна среди валявшихся в беспорядке присыпанных пудрой сценических костюмов и испачканных клочков ваты. Она загримировалась кое-как, мрачно, подчеркнув жалобно опущенные уголки губ.

– Папочка, вернись! Я не хочу быть той, кем Могла-бы-Быть, – кривляясь, проговорила она своему отражению и растянула рот в улыбке горгульи. Внезапно ей пришла в голову такая фантастическая идея, что она тут же выбросила ее из головы. Ведь она пока еще не сошла с ума, только постепенно движется к этому.

Она одергивала и разглаживала льняное платье в безуспешной попытке привести его в порядок, потом заново зашнуровала гимнастические тапочки и поплелась за кулисы. Сцена Анджелы уже заканчивалась, и Мэри смотрела на нее сквозь щель между занавесами. Ах, она прекрасна. Она заслуживает кубок. Как приятно уметь так играть.

Мысль о том, через что ей предстоит сейчас пройти, лежала свинцовой тяжестью на сердце.

Когда сцена закончилась, Мэри, пройдя в свой угол, обнаружила, что Боб выглядит вовсе не таким красавцем, как раньше, и что черты его лица исказило волнение.

– Ну ради бога… – начал он, но Мэри была уже на пределе.

– Заткнись, – огрызнулась она, внезапно придя в ярость. Она стояла, бурля от злости, пока рабочие на сцене неуклюже возились с диваном. Быть убитой на забаву римской толпе – вот ее участь; терпеть унижения и пренебрежение от ничтожества; стать посмешищем для глупых физиономий с разинутыми ртами. Она по-прежнему кипела, когда поднялся занавес. Боб пинком вытолкнул ее на сцену, и она на автомате произнесла свою первую фразу. Некоторые зрители, просидев три часа, ушли домой, но в театре было полно студентов, и они с пренебрежением смотрели на нее. Лысый толстяк в первом ряду почти дремал, остальные судьи сидели с усталыми и скучающими лицами.

Последовал выход Боба, и, пока Мэри возилась, ставя несуществующий мольберт, безумная идея, пришедшая ей в голову в раздевалке, вернулась снова, и тихо кипевшее отвращение хлынуло через край. Однажды ее уже захлестывало ослепляющее безумие: это было в школе Сент-Мартин, и злые слова вырвались тогда, прежде чем она сумела остановиться. И вот теперь, как в тот раз, она опять сошла с ума и перешла на бурлеск.

Что творилось с ней на сцене, впоследствии она объяснить не могла, но сознавала только свою экзальтацию, упивалась триумфом, когда плюнула на все и