Мариана - Моника Диккенс

– Ой, да ради бога, – злился он, пиная гравий мыском ботинка. – Ты говоришь так, будто я твоя собственность.

– Но я думала, я думала… – Если бы только он перестал идти, остановился и дал ей шанс. Все сомнения, которые она так долго гнала от себя, теперь нахлынули с удручающей ясностью. Она почти не понимала, что говорит. – Но я думала, что мы с тобой помолвлены! – выпалила она.

– Мы с тобой что?! – Он наконец остановился и повернулся к ней, и она увидела, что он кипит от злости.

Ой, дура, дура, зачем она сказала об этом? Она прижала ладони к щекам и зарыдала, с ужасом глядя на него. Внезапно он расхохотался, неловко пытаясь обратить все в шутку.

– Ты что-то неправильно поняла. – Он стоял, сунув руки в карманы, и глядел на нее с побелевшим лицом. – Тот, кто идет один, движется быстрее – вот мой девиз.

– Но в Чарбери… – Она протянула к нему руку, но он с раздражением отступил.

– Что в Чарбери? Зачем ты говоришь о нем? Черт побери, при чем тут Чарбери?

– Но тот раз, когда мы возвращались с охоты…

– О, это… – Он снова двинулся дальше, и она бежала за ним, задыхаясь от рыданий.

– Но ты сказал, что любишь меня… ты говорил – в том сарае…

– Ты теперь будешь бросать мне в лицо каждое слово, которое я когда-либо говорил? – вспылил Деннис. Они дошли до конца дорожки, и он повернул назад, бормоча: – Каждое слово, черт побери! Неужели ты не понимаешь? Гляди – ты заставляешь меня сказать жестокую вещь… но неужели ты не понимаешь, что тогда все было по-другому? Я имею в виду, что я был еще мальчишкой и не встречал других женщин. В конце концов, мы ведь с тобой двоюродные брат и сестра… – В его голосе звучал чуть ли не стыд, но Мэри так отчаянно рыдала, что почти не слышала его слов. – Ох, смотри… – Он снова замолчал и в отчаянии повернулся к ней. – Перестань рыдать, Мэри, ради бога. Из-за тебя я кажусь себе чемпионом мира по подлости. Вот – возьми и вытри лицо. – Он сунул ей в руку носовой платок и тут же прижал ладонь ко лбу. – Боже, я чувствую себя ужасно. Слушай, кто из нас пьяный, я или ты?

У нее началась истерика. Она сжала платок в кулаке, так и не вытерев глаза.

– Ты негодяй, негодяй, я ненавижу тебя. И вот что я хочу знать… – Она задохнулась от горя. – Ты любишь меня или нет? Если нет, тогда так и скажи. Ну, давай, говори! – Она чуть ли не визжала от ярости, а он стоял и беспомощно молчал. – Говори же – давай!

– Ну ладно, ты сама спросила меня об этом… – Его лицо озарила внезапная вспышка гнева, и Мэри испугалась. – Ты спросила, и вот ответ – нет! – Он швырнул ей в лицо это слово и тут же внезапно ушел. Она слышала скрип камешков под его подошвами, потом он побежал по каменным ступенькам в здание, его ботинки простучали по деревянному полу, хлопнула дверь – и Мэри осталась одна в темноте и безмолвии. Где-то раздался мужской голос, пьяный, громкий и веселый, за ним последовал взрыв хохота и снова наступила тишина, лишь где-то вдалеке и без мелодии пульсировал ритм джаза.

Мэри села на ступеньки в своем красивом белом платье и промокнула глаза носовым платком. Она не могла больше плакать. Через некоторое время она встала и уныло побрела через сад в гардероб. Женщина в черном вглядывалась в нее, когда отдавала плащ и сумочку, но Мэри прятала лицо. В накинутом на плечи плаще она пошла к воротам колледжа, даже не потрудившись припудрить нос.

– Такси, мисс? – с удивлением спросил привратник.

– Нет, благодарю.

– Вы не хотите сделать фото на память, мисс? О, как жалко!

На ватных ногах Мэри спустилась по ступенькам и побрела по улице. У нее дрожали коленки, оглушительно болела голова. Дойдя до перекрестка, она подняла глаза, оглядела улицу и увидела на восточном небосклоне бледную полоску света. Темнота незаметно редела, наступало завтрашнее утро, а потом будет еще одно завтрашнее утро, и еще, и еще… И так день за днем она будет сожалеть и думать только о том, какой дурой она была.

Войдя в свой номер, она не смогла заставить себя посмотреться в зеркало. Просто сбросила одежду и рухнула в постель, задернув шторы, чтобы ее не беспокоил наступавший рассвет. Красивое белое платье валялось бесформенным ворохом на стуле и частично на полу. Болели глаза, распухли и пульсировали веки, но заснуть она не могла и с ужасом ждала возвращения Греты. Голова кружилась, тяжелела, все глубже и глубже вдавливалась в подушку, погружалась… погружалась… падала в забвение… и вдруг – щелк! Мучительной вспышкой зажглось электричество, и в комнате появилась основательно растрепанная Грета. Ее лицо блестело, словно кусок ананаса. Она даже не потрудилась поправить платье, сползшее с плеча, и была готова обсудить в подробностях псевдорелигиозные сексуальные фокусы Джорджа, но Мэри повернулась на другой бок и прикинулась спящей, отказавшись отвечать на слова Греты типа: «Ну, должна сказать – я надеюсь, что тебе было так же чудесно, как мне» и «Джордж сказал, что любит меня в этом платье, но будет еще сильнее любить меня без него. Какой он ужасный, правда?»

Грета проснулась рано, веселая и бодрая, заказала сосиски, и Мэри невольно вынырнула из густого тумана нетрезвого сна в тусклую и печальную реальность, которая ждала ее вместе с первым проблеском воспоминаний.

– Я плохо себя чувствую, – сказала она Грете, – и уеду раньше, чем собиралась. Так что давай поедем домой не вместе.

– О нет, – заявила Грета, вскакивая с постели в лиловой пижаме с короткими узкими панталонами. Я не могу отпустить тебя одну, раз тебе плохо. Джорджу придется гулять вдоль реки без меня.

– Нет-нет, не надо! – поспешно возразила Мэри. – Я лучше поеду одна, честное слово! – И она стала запихивать свои вещи в чемодан.

– Ага! – догадалась Грета, возвращаясь к своим сосискам. – Утро после веселого вечера, да? Я знаю, что тебе требуется – выпить микстуру от несварения!

– Не мучай меня! – пробормотала Мэри, засовывая шлепанцы в чемодан с такой злостью, что треснула подошва.

Грета шумно хрустела тостом. Мэри взяла свое красивое белое платье и кое-как свернула. Под ним на стуле валялся скомканный белый комочек – носовой платок Денниса. Ее глаза затуманились слезами, и она поскорей сунула платок под шлепанцы, а на них положила небрежно свернутое платье.

Ее лицо осталось опухшим и ужасным