Мариана - Моника Диккенс

Твой до гроба,

дядя Джефф.

P. S. Может, это не мое дело, но ты никогда не думала о работе, на которой у тебя было бы больше шансов помочь твоей матери с деньгами? Она говорит, что все нормально, но это ее обычные слова. Впрочем, забудь, что я это написал, – вообще-то, не мне говорить об этом.

* * *

Курс занятий в Драматической школе начинался только осенью, и все лето Мэри бездельничала и толстела.

– Ты поздно выросла и поздно набираешь щенячий жирок, – заявила мать, зашивая юбку, на которой она распустила швы. – Ты была маленькая и худенькая, но теперь начинаешь обретать формы. Тебе надо стать фигуристой до того, как ты увидишь свое имя на афишах.

– Молю всех богов, чтобы так и было, – отозвалась Мэри, доедая последний квадратик шоколада, и отправилась в столовую за бананом.

Вершиной года, к которой были устремлены все ее надежды, мечты и восторги, был бал «Коммем»[34] в колледже Денниса, на который он ее пригласил.

Она была в Оксфорде только один раз – ездила туда на «даймлере» с Линни и дедушкой. Они пили чай и ели булочки с маслом в комнатах Денниса, потом обошли колледжи. Дедушка вспоминал и комментировал каждый метр, таскал их в поисках укромных закоулков, которыми он пробирался в колледж по ночам, когда запирались двери, или где старина Сикерт – «Теперь он судья в Высоком суде» – залез на фонарный столб со шлемом полицейского.

– Мы проделывали все это под пиво. Никакого ядовитого спиртного, которое вы теперь позволяете себе. В наши дни пиво было настоящее – не это газированное пойло в бутылках. Мой скаут – так в Оксфорде называется служитель, – пояснил он Мэри, – обычно приносил его в больших кувшинах, какие стоят в спальнях. – За его спиной Деннис подмигнул Мэри, а дед перешел к истории про Энтуистла. – Студент от Бога – вы знаете таких. Гениальная голова и никакого характера. Так вот – он лучше всех сдал выпускные экзамены и решил это отпраздновать. И что он делает? Зовет в свою комнату десять парней и запирает дверь. «Теперь, дьяволы, – говорит он, вынимая из-за спины одну бутылку кларета, – никто из вас не выйдет из этой комнаты, пока не выпьете все до капли».

Они осмотрели лужайки Нью-Колледжа, Башню Магдалины и Мемориал мучеников с его традицией, когда представитель каждого поколения семьи залезает наверх и вешает там что-нибудь непотребное. Мэри, ходившая на высоких каблуках, ужасно устала и приуныла, потому что они с Деннисом так долго были рядом и все же не вместе. Пожалуй, она была впечатлена его статусом обитателя мужского мира, его намеренно, тщательно неряшливой одеждой с неровной полосой черной ткани под названием «гаун», висевшей на одном плече, и его новым небрежным видом, заставлявшим ее ощущать себя школьницей.

Впрочем, она была уже не школьница. Она научилась справляться со своими волосами, побывала на парочке вечеринок и в ночном клубе и пользовалась губной помадой, помня о том, что каждый ее слой придает женщине еще большую утонченность.

Миссис Шеннон с большим сомнением позволила ей делить номер в отеле с неизвестной девицей по имени Грета Дэниел и пойти на бал под патронажем некой «тети Старины Ника». Однако постоянное крушение ее добрых намерений об упрямство Мэри подточило ее решимость, поэтому она протестовала слабо и довольно формально, лишь пожимая плечами.

– Что ж, пожалуй, времена изменились по сравнению с моей молодостью, – сказала она. А известие о том, что тетя Мавис разозлилась, потому что Деннис пригласил на бал Мэри, а не Сару, укрепило ее одобрение.

Мэри и Грета Дэниел ехали в Оксфорд вместе и договорились встретиться в Паддингтоне у книжного киоска, а чтобы узнать друг друга, каждая будет держать в руке газету.

Они не понравились друг другу с первого взгляда.

Грета была чудовищно самодовольна, хотя гордиться ей было абсолютно нечем. Невзрачная, с толстыми ногами, довольно смазливым лицом, если не придираться, но с неудачной волной перманента. Она была в Оксфорде уже много раз – знала платформу, знала, в какой вагон поезда сесть и чуть ли не имела сезонный билет. Оказывается, Джордж Гурни, друг Денниса, был ее женихом, и она показала Мэри довольно простенькое кольцо с аметистами на безымянном пальце левой руки.

Мэри пожалела, что не могла показать кольцо, подаренное Деннисом. «Ох, если бы ты могла быть уверенной в нем! Как было бы чудесно!» – пробормотал внутри нее голос, который она никогда не слушала.

– На каком курсе твой кузен? – поинтересовалась Грета.

– На первом.

– О да, конечно. А Джордж уже на втором.

Разговор в поезде у них не клеился. Поскольку им предстояло ночевать в одном номере – ужасная перспектива! – Мэри считала, что они могли бы сделать попытку как-то поладить, но это оказалось невозможно. Грета была облачена в непробиваемую броню самоуверенности. Когда они подъезжали к месту назначения, Мэри, глядя, как Грета наносит на губы почти бесцветную помаду, в порядке вызова сделала свои губы еще ярче. Она молилась, чтобы в отеле были раздельные кровати, а не двуспальная.

Деннис и Джордж Гурни встретили их на вокзале. Грета завладела Джорджем со спокойным видом собственницы с того момента, когда их руки соприкоснулись и уже не разъединялись, и Мэри подумала, что, будь это ее жених, она не стала бы так уж этим гордиться. Он был очень высокий, несомненно, достаточно сильный, но неповоротливый и широкий от плеч до пят. У него были прямые, густые рыжие волосы, квадратное лицо, очки в роговой оправе. Говорил он очень много и очень серьезно на удивление тонким, гнусавым голосом.

– Он бухманит[35], – вполголоса пояснил Деннис Мэри, когда они вышли из здания вокзала.

В колледже они расстались с Джорджем и Гретой. И Деннис позвал Мэри к себе пить чай.

– Милый, – сказала она, – ты все время ешь булочки с маслом?

Некто по прозвищу Толстяк, в туго натянутых фланелевых брюках и канареечно-желтом кардигане, пришел к Деннису, сожрал почти все булочки и долго сидел, развалившись на старом диване. Мэри мечтала, чтобы он ушел. Она не хотела слушать его грубые стишки и желала остаться наедине с Деннисом. Она не отрывала от него глаз; она так остро чувствовала его присутствие, когда они были в одной комнате, что не могла держаться естественно. Толстяк решил, что она зануда – она видела это – и через некоторое время он встал и потянулся, зевая. Деннис и Мэри сидели на диване, и он целовал ее. Его поцелуи