Мариана - Моника Диккенс

если бы жизнь могла стать для дедушки вечным крикетным матчем, тогда, может, он никогда бы не чувствовал себя одиноким или ненужным. Она сжала его руку, но он увлеченно смотрел, как один из игроков пытается изо всех сил выбить противника с поля, и лишь рассеянно похлопал ее по коленке.

После матча она поехала на обед к тете Мавис, где ужасно робела и стеснялась, так как там было много незнакомых, довольно важных людей и еще один парень, тоже игравший в этом матче. Он был баронет и обращался ко всем «старина, мой дорогой».

Когда Мэри пора было уходить, Деннис проводил ее вниз в холл, сказал, что она милая девочка, и поцеловал как-то формально, потому что, по его словам, ему надо было вернуться к гостям.

– Когда мы увидимся с тобой? – спросила Мэри.

– О, очень скоро – в конце триместра. Хотя не знаю, мы свалим во Францию, а после этого я собираюсь пожить в Шотландии у родителей Кейпа. Я вот что тебе скажу, дорогая, ты приезжай в следующем триместре в Оксфорд. Я покажу тебе город, и мы хорошо проведем время.

– Я все еще буду в школе, – сказала она, надув губы. – Мне надо учиться еще два триместра.

– Тогда ты не сможешь приехать. Ну, ничего не поделаешь. Слушай, мне пора возвращаться. Я не хочу, чтобы мама что-нибудь заподозрила. – Он снова поцеловал ее.

– Мне плевать… – Мэри была безоглядна в своей любви, и мысль о том, что они не увидятся так долго… – Все равно все когда-нибудь узнают.

– Боже мой, у ма случатся десять обмороков, если она узнает, да и па скажет про инцест. Смотри, дорогая, вон твое такси, поезжай. Иди! – Он поцеловал ее в кончик носа и легонько вытолкнул в дверь. – Пока, дорогая.

– Пока, Деннис, дорогой! – Она спустилась на пару ступенек и повернулась к нему. – Деннис, что такое инцест? – Но дверь дома уже закрылась, и она пошла вниз, озадаченная, в своем желтом муслиновом платье, которое уже помялось и напоминало увядший нарцисс.

* * *

В августе миссис Шеннон, которая постоянно перерабатывала и очень устала, воспользовалась растущим влиянием на миссис Уилкс Армитидж и настояла на трехнедельном отпуске. Она провела его с Мэри в круизе по Средиземному морю. Ее хноволосая партнерша, недовольная тем, что застряла в Лондоне в дурацкий сезон, осталась с рулонами твида, из которого будут шить спортивную одежду «для прогулок по пустошам».

Миссис Шеннон покупала всевозможные шляпки, сумочки и безделушки в Гибралтаре, Марселе, Генуе, Палермо, Алжире, Танжере, Мадейре и Лиссабоне, а потом, посреди Ла-Манша, когда круизное судно миновало меловые скалы Нидлс на острове Уайт, разочаровалась во всех этих вещицах и раздала стюардессам. Мэри играла в пинг-понг и настольный теннис с толпой веселых молодых людей в цветастых пляжных пижамах и целовалась на шлюпочной палубе со связистом из Глазго. Декорация в виде залитого светом луны белого и таинственного Танжера, возвышавшегося над заливом, добавляла к этому приятную нотку тропического романа. Но потом шотландец попросил ее стать его wee lassie, маленькой возлюбленной, всего на одну ночь, и это заставило Мэри в панике сбежать в каюту.

Ее мать день и ночь играла в бридж, зажав в зубах длинный сигаретный мундштук. Она подцепила ортопеда с имбирными усами по имени Джеральд Ригли, жена которого проводила бóльшую часть круиза в каюте, наслаждаясь своим нездоровьем. Миссис Шеннон смешила его, и он следовал за ней повсюду, словно игривый эрдельтерьер, повторяя ее bon mots[30].

Но это было не Чарбери.

После возвращения в Лондон Мэри жила вместе с семейством Шоу в доме, который они сняли на острове Уайт, и открыла для себя удовольствие парусного спорта. Миссис Шоу в изысканных белых нарядах лежала в гамаке на газоне, потягивала апельсиновый сок, а мистер Шоу приезжал на выходной и был еще очень «ого-го». Он ходил в маленькой яхтенной кепке и вел себя еще более шумно, особенно когда беседовал с рыбаками и лодочниками, к которым всегда обращался «родные мои». В доме всегда было полно загорелой до бронзы молодежи, рядом с которой Мэри казалась себе неряхой. Даже ставшая еще более привлекательной внешность и светские навыки, savoir-faire[31], Анджелы заставляли ее робеть еще сильнее.

– Что-то вы очень молчаливая, – рокотал за обедом мистер Шоу. – Готов поспорить, что вы влюблены. Правда? Угадал? Ну-ка, признавайтесь! – Она страшно смущалась и не возражала. Ее устраивало все, что могло оправдать ее неумение поддерживать искрометный обмен стандартными шутками и непринужденное общение. Счастливее всего она чувствовала себя на яхте. Анджела обычно тащила ее с собой, чтобы не оказаться наедине с каким-нибудь поклонником. «Милая моя, ты должна составить мне компанию. Я просто не могу выдерживать его общество, это невыносимо». Стоило Мэри преодолеть этап, когда новичок тянет не за тот канат или получает по голове гиком[32], Анджела и ее поклонник с радостью позволили ей самостоятельно управлять маленькой яхтой, а сами перебрасывались шутками, устроившись на крошечной носовой палубе. Мэри сидела на корме в желтом купальнике, который уже успел выцвести и съежиться от морской воды, умело держала по ветру нос лодки, наслаждаясь плавным движением румпеля и каната, что делало управление яхтой схожим с верховой ездой, и ощущением ветра на щеке, когда они скользили по поверхности моря и солнце плясало на верхушках маленьких волн. Когда она хотела переложить курс яхты, то с восторгом кричала:

– Внимание! Я поворачиваю! – И проделывала рискованные трюки с парусом и румпелем, которые, если действовать без предупреждения, могут сбросить пассажиров с палубы. С морем не шутят, как любил повторять дядя Тим, когда позже слушал ее рассказы, но все было в высшей степени восхитительно.

Но все равно это было не Чарбери.

* * *

Анджела с восторгом уехала в Швейцарию, взяв с собой чемодан новых нарядов, а Мэри угрюмо вернулась в Сент-Мартин, ставший без подруги еще более унылым. Там не осталось ничего, кроме работы и лакросса. Поскольку Мэри ненавидела лакросс, осталась только работа. Они с матерью теперь жили в обстановке ремонта и бесконечных переделок в маленьком доме на Маргарит-стрит возле площади Слоун-сквер. Подновлять там пришлось все – в покраске не нуждалась только ярко-красная входная дверь, на которую было нанесено не меньше трех слоев.

– Потому что маляру, кажется, нравилось красить. Бедняга, возможно, он бывший художник, – сказала миссис Шеннон.

– Скорее просто красная краска самая дорогая, – возразила Мэри.

Миссис Шеннон угощала чашкой чая или советами плотников, мебельных грузчиков, газовщиков и человека, который регулярно приходил и спрашивал, нет