Мариана - Моника Диккенс

щелкнул выключателем, и на полу разлились две тусклые лужицы света. Мэри быстро подошла к невысокой стене и ахнула от восторга. Там, за крышами ближайших домов, простирался Париж, похожий на отражение зимнего звездного неба. Повсюду виднелись яркие пятна света – залитые сиянием здания и яркий знак «Ситроен», служивший маяком на Эйфелевой башне.

– Нравится? – спросил за ее спиной Пьер, обняв ее за талию.

– Потрясающе. Я никогда не видела ничего подобного. Как называется это место?

– Кафе «Бельвю»[63], разумеется. Как же еще?

– Parfaitement[64]. Café Bellevue, Ma'mselle, – эхом отозвался хозяин, крутившийся возле них в надежде на неплохой заработок. Они сели за один из столиков у парапета, и Мэри оперлась локтями на его край и смотрела на Париж, завороженная, забыв обо всем, кроме зачарованной бесконечности великого города.

– Эй! – Голос Пьера вывел ее из задумчивости. – Ты со мной или с Парижем?

– Прости. – Она повернулась к нему и улыбкой ответила на его улыбку. Толстяк ушел, оставив на клетчатой скатерти бутылку и бокалы.

– Что это? – с подозрением спросила она, когда Пьер плеснул в ее бокал желтовато-зеленую жидкость.

– Specialité de la maison[65]. Раз ты попала сюда, его придется пить, хочешь ты этого или нет. Иначе старина Жо-Жо сбросит тебя вниз через парапет. – Он поднял бокал, и его лицо внезапно стало серьезным. – Ты очень красивая, – сказал он. – Я люблю тебя.

Он никогда еще не говорил это так спокойно и просто. Да, он говорил: «Я люблю тебя», «Je t'adore»[66], «Tu es mon amour»[67] и сотню других слов, вырывавшихся у него от страсти или избытка чувств, но на этот раз, казалось, он как будто, к своему изумлению, обнаружил, что говорит серьезно.

Мэри тоже говорила не раз: «Я люблю тебя», думая, что это правда, но на этот раз она так не сказала, с удивлением обнаружив, что не уверена в этом.

– Спасибо, Пьер. – Она опустила глаза и стала водить пальцем по клеточкам на скатерти.

– Я считаю, что ты должна выйти за меня замуж, – говорил он, а она все водила и водила пальцем по грубой ткани, где красная клетка встречалась с белой, и пыталась собраться с мыслями, прийти в себя от удивления.

– Ну, взгляни же на меня, Мэри. Ты согласна?

– Ой, Пьер… – Она подняла глаза, и у нее оборвалось сердце, потому что он такой привлекательный и ей так легко сказать «да». – Я не знаю, дорогой. Я не знаю, что сказать.

Как можно принимать решение, когда тебя застали вот так врасплох? Ей нужно время, время подумать, успокоиться и побыть одной, не видеть эту заразительную улыбку, сияющую с другого конца стола. Она опять посмотрела на простиравшийся внизу Париж, но яркие полосы улиц не вели ни к какому ответу.

– Я ужасно глупая? – спросила она. – Можно мне подумать? Ты ведь знаешь, что я уезжаю на несколько дней в Англию. Можно я подумаю, когда мы будем не вместе, и скажу тебе, когда вернусь?

– Полагаю, это из-за того, что я француз, а ты англичанка, правда? – недовольно буркнул Пьер. Его улыбка погасла, и он слегка нахмурился.

– Ну да, и это тоже. – Такая мысль даже не приходила ей в голову, но сейчас она показалась спасительной. Причина самая безопасная и наименее обидная.

– Ладно, бэби, – согласился он, – подумай. Но, знаешь, наша национальность не имеет значения и ничего не меняет. Я мужчина, ты женщина, Мэри. Мужчина и женщина. Ты не должна идти против того, что предопределено. Ты должна принадлежать мне, и ты это знаешь… – Пыл, с каким он говорил это, напугал ее.

– Не надо, Пьер, пожалуйста, – еле слышно прошептала она. – Ты сказал, что дашь мне время подумать. Пойдем, ладно? – Она встала, оттолкнула стул и отряхнула подол своего длинного черного платья. – Давай пойдем, – повторила она, потому что он все еще сидел, подняв на нее глаза. – Становится немного холодно, и… – она неуверенно засмеялась, – мне очень не нравится этот напиток. У него вкус… как у гуталина.

* * *

Мэри и Люсьенна Робо поменялись местами, чтобы провести с семьями длинные праздничные дни на Пятидесятницу. На середине пролива Ла-Манш Мэри увидела встречный пароход, направлявшийся в Кале. «Наверняка там Люсьенна, – подумала она, – в новой летней шляпке из „Выгодного подвала“ в универмаге „Селфриджес“. И наверняка она переживает, не пролила ли я чернила на ее покрывало, не сломала ли подставку для вязальных спиц в ее спальне. А тут плыву я в странноватой шляпке, которую смастерила сама вместе с мадам Сильви, и гадаю, насколько щедро она пользовалась моими духами и не повредила ли стрелки моих фарфоровых настенных часов». Но все три последних дня больше всего она думала, как ей быть с Пьером. Она вспоминала, как много лет назад бабушка рассказала ей историю о трех своих поклонниках, которые хотели жениться на ней. Фон Зальпиус, немец, встал перед ней на одно колено в середине французского танца «котильон» и объявил: «Вы моя королева!» Жорж Валери был добрый и страстный, но совершил ошибку, познакомив ее с дедушкой. И сам дедушка, который сделал ей предложение на лодке-плоскодонке в Хенли.

– Бедный Жорж, – сказала тогда Мэри. – Бабушка, должно быть, ужасно отказывать кому-то? Это звучит так… ну-у… грубо. И вообще, как понять, что ответить – да или нет?

И она запомнила ответ бабушки.

– Малейших сомнений в твоей голове достаточно, – сказала та, – чтобы показать тебе, что это не тот человек, который тебе нужен. Сомнение не исчезнет после свадьбы, оно будет расти, пока не превратится сначала в досаду, а в конце концов, возможно, даже в ненависть.

Впрочем, не было никого, в ком она бы не сомневалась, это точно. Да и может ли быть иначе? Как не бывает двух идентичных людей, так не бывает и идеальных, в каждом найдется какой-нибудь недостаток.

Опираясь о релинг, Мэри смотрела, как о корпус парохода бьют и отбегают волны, похожие на темно-зеленое желе. А вон то пятно на горизонте – это Англия. Пройдет три дня, и она будет смотреть на другое пятно на горизонте, это будет Франция, и к этому времени она должна понять, любит ли она Пьера. Любит ли она его так сильно, что неприятные мелочи, которые замечала в нем, прощая их сейчас, никогда не будут ее раздражать и уж тем более, как говорила бабушка, не перерастут в ненависть? Эти мелочи были ему свойственны, потому что он француз, и сейчас она не придавала им никакого значения, но не говорит ли факт того, что она