Мариана - Моника Диккенс

– Ну вы, конечно, видели здешние достопримечательности. Я не это имел в виду. Вы видели ночной Париж – Монмартр, Монпарнас?

– Я была в boîtes[58] с Диди, – с гордостью сообщила Мэри и перечислила парочку названий.

– О… – Он снова выставил нижнюю губу и резко ударил по тормозам, когда впереди на пешеходном переходе внезапно возник жандарм, неистово махая жезлом и дуя в свисток. – Это все грязные дыры. Вам не надо туда ходить. Как насчет «Шехерезады»?

Она покачала головой.

– А насчет таких чудесных заведений, как «Флоренция», «Бык на крыше», «У нудистов» и «Казанова»? О, я могу много всего вам показать. Давайте, это будет забавно.

Снова пронзительно засвистел жандарм, и они понеслись дальше, на скорости обогнули Триумфальную арку и развернулись.

– Куда мы едем? – спросила Мэри.

– В бар «Гарри». Первым делом мы выпьем, и я расскажу вам, почему вы мне нравитесь. – Он включил радиоприемник на приборной панели. Ласковый и вкрадчивый голос пел: «En parlant un peu de Paris»[59]. Мэри вспомнила строчку, которую где-то прочитала: «Pour connaître le vrai Paris, il faut être amoureux»[60].

Впоследствии Мэри так и не могла вспомнить последовательность событий того веселого и безумного вечера. В отличие от Лондона, где ты заказываешь столик в ресторане и сидишь за ним весь вечер, хочешь ты или нет, в Париже люди ходили из ресторана в ресторан, как им вздумается. Мэри не могла вспомнить, где они ужинали, хотя отчетливо помнила цыпленка по-королевски, беззаботный юмор официанта, подавшего это блюдо, и золотой игристый поток шампанского, лившегося весь вечер.

В «Шехерезаде» русский певец с бархатными глазами одиноко пел короткие песенки, трогавшие душу, а в каком-то другом заведении знойные девицы демонстрировали свои прелести под аккомпанемент веселых криков. В «Казанове», в небольшом зальчике с баром, толстяком-пианистом и несколькими очень солидными мужчинами, знакомыми друг с другом, Мэри обнаружила, что стоит у пианино и с оглушительным успехом поет по-английски «Ночь и день».

Она никогда еще так не веселилась. Пьер был приятным спутником и непрестанно говорил ей лестные и восхитительно дерзкие вещи. Они танцевали щека к щеке, их тела касались друг друга, и Мэри обнаружила, что чудесным образом ей было легко танцевать с ним танго. В бархатном полумраке «Шехерезады» он поцеловал ее и прошептал:

– Поверни ко мне твои губки.

Она отвернулась.

– Пьер, мне в самом деле пора домой, уже страшно поздно, – неуверенно заявила она, и, к ее удивлению, он сразу согласился и попросил счет. Мэри с беспокойством пошла в дамскую комнату. Если честно, ей не хотелось ехать домой, значит, и ему не должно хотеться. Неужели он досадует на нее? Или ему скучно с ней? В машине он приобнял ее и держал руль одной рукой, а она положила голову ему на плечо и расслабленно думала, что случится дальше.

– Мэри, сколько тебе лет? – внезапно спросил он.

– Почти двадцать.

– Бэби, – усмехнулся он, и она поняла по его голосу, что он улыбается.

– А тебе сколько?

– Двадцать пять.

– Ну, не так много…

– Для англичанина немного, а я француз, не забывай.

Мэри улыбнулась про себя. Его несокрушимая самоуверенность казалась ей привлекательной, потому что она не находила у себя ничего подобного.

– Пьер? – Она резко выпрямилась. – Куда мы едем? Это не дорога ко мне домой.

– Да, правильно. Все хорошие английские девушки ездят домой через Булонский лес. Разве ты не знаешь?

– О…

Наконец Мэри лежала в постели, свернувшись калачиком между прохладными простынями, не смыв макияж и не расчесав волосы, а бледный свет зари уже просачивался в щель между занавесок. Она в который раз думала, как тут все отличается от Англии.

Англичане в автомобиле или такси либо задают непростительный вопрос: «Можно я тебя поцелую?», либо тяжело дышат, неуклюже пристают и выглядят ужасно по-дурацки, если их постигает неудача. Но Пьер! О, Пьер был другой – великолепный, в отличие от всех, кого она когда-либо знала. Мэри закрыла глаза и поплыла в сон, вспоминая слова, которые он говорил ей в Булонском лесу, когда единственными звуками было тиканье часов в салоне авто и шелест темных деревьев. Завтра – нет, уже сегодня – воскресенье, и Пьер собирался везти ее за город. Пора спать. Ей надо выспаться и быть красивой.

* * *

Интерес Мэри к Эколь Фламбер таял. Она по-прежнему ходила туда каждый день, но больше ради того чтобы убить время, пока Пьер работал в банке. Потом он заезжал за ней, и Мэри с гордостью видела, какой сенсацией это было для других девушек. Она чудесно проводила с ним время. Он бывал с ней всюду и показывал такой Париж, какой без него она никогда бы не увидела. Они посещали всевозможные ночные клубы – для избранных, молодежные или откровенно неприличные, – лучшие рестораны, где Пьер заказывал для нее блюда, какие ей и не снились, и крошечные кафе на высотах Монмартра, где владельцы принимали их, как родных детей. Они ездили в Булонский лес даже днем, а потом, ночью, пили «Порто Блан» и танцевали в сияющих волшебными огнями кафе. Они ходили на гонки в Отей, побывали на премьере пьесы Саши Гитри[61] и в Лунапарке, где Пьер поцеловал ее в губы на лихом вираже. Он возил ее на обед в Мелён, где его брат проходил военную службу; там они пили в таверне красное вино и горланили «Какая она монашенка» в компании буйных и небритых солдат. Он пригласил ее к себе домой, и она познакомилась с его родителями. Иногда она бывала там на званых обедах, и они так пугали ее, что она не могла сказать ни слова по-французски, и Пьер смеялся над ней и называл «бэби», когда отвозил домой.

Матьё в самом деле были очень богаты. У мадам Робо загорались глаза, когда она говорила о них, и ее мнение о Мэри взлетело на небывалую высоту. Они жили в импозантном доме квадратной формы с коваными воротами и внутренним двориком с фонтаном. Мадам Робо называла его «элитное жилище». Мать Пьера была холодной, лишенной эмоций особой, увешанной бриллиантами. Черноволосая и носатая, она напоминала ворону, покрытую украденными ею же драгоценностями. Мэри больше нравился месье Матьё, маленький и добрый, чистоплотный, как и Пьер, в безупречных рубашках и воротничках. Его лицо выглядело так, словно он или брился три раза в день, или у него вообще не было необходимости бриться.

Еще у них был дом за городом – охотничий домик, как называл его Пьер, что зародило