Мариана - Моника Диккенс

– Глядите, вон по тротуару идет мужчина, стараясь не наступать на трещины.

«Сколько людей способны заметить такую мелочь? Все-таки он приятный», – подумала Мэри.

– Вы тоже играете в такую игру? – спросила она. – Я часто это делаю.

– Всегда, – задумчиво ответил он.

Когда загорелся зеленый сигнал светофора Мэри снова убрала с рычага передач ноги миссис Ван де Мейер и поискала, что ей сказать, чтобы сохранить контакт, но настойчивый монолог про парк с оленями взял Сэма в заложники, и Мэри, оставив попытки, сосредоточилась на дороге.

Вскоре после Оксфорда они сделали остановку. Мэри, уже знавшая привычки миссис Ван де Мейер, затормозила возле скучного на вид отеля с неоновой вывеской «Американский бар» над дверью, но ее работодательнице он не приглянулся. Она настаивала на традиционном пабе «с атмосферой» и с огорчением обнаружила, что владелец тихого бара «Черный лебедь» даже не слышал про коктейль-аперитив «Олд фэшн»[78] и, более того, у него даже нет льда.

– Ну вы можете себе представить? – возмутилась она и села с бокалом хереса в руке на настоящую старинную скамью-ларь с высокой спинкой, не обратив на нее никакого внимания, словно это был бархатный диван в «Уолдорф-Астория».

– А вы что будете? – спросил Сэм у Мэри. Теперь она заметила, что он очень высокий, с длинными ногами в серых фланелевых брюках и с шевелюрой неопределенного цвета.

– Не знаю. Я внезапно почувствовала, что ужасно замерзла. Что лучше выпить, чтобы согреться?

– Виски «Мак», – тут же подсказал бармен и протянул руку за бутылкой. Он был похож на дядю Лайонела – узкий, словно его сжали прессом с боков, слишком щуплый, чтобы открывать пивные краны и переворачивать бутыли. – Виски и имбирное вино. Лучше всего.

Мэри попробовала, и ей понравилось, а «дядя Лайонел» сказал, протягивая Сэму херес: «Пожалуй, я тоже выпью с вами». Они стали пить херес и беседовать про футбол, а Мэри пошла к огню. Миссис Ван де Мейер сидела тихо и угрюмо среди старинных дубовых столов и скамей. Мэри сделала еще пару глотков и с ужасом осознала свою ошибку.

Боль снова возвращалась. Такая слабая, что и не заметишь, если только твой живот не такой чувствительный, как нервная лошадь, реагирующая на легкий укол шпор. Может, все пройдет, если она станет ее игнорировать? Должно пройти. Я не могу мучиться здесь, в милях от Лондона. Я должна вести машину. Миссис Ван де Мейер раскудахчется, если у меня начнется приступ, а Сэм Ховард… Ну, боли в животе не слишком гламурная штука. Она оперлась локтями о каминную полку и пыталась сосредоточиться на изображении девушки со стаканом портвейна в руке и с изящной талией по моде 1920-х.

– Давайте поедем? – предложила миссис Ван де Мейер. – Мне не терпится взглянуть на мой дом. Поехали, дорогая? Что, вы еще не допили? Не нравится? Какая жалость!

– Нет, виски приятное, только слишком крепкое… – Мэри поплелась за ней к холодной каменной дороге. Они стояли на плоской вершине одного из холмов в Котсуолдсе, и низкие стены не защищали от ветра, хозяйничавшего на серо-зеленых полях. Она поежилась, поскорее нырнула за руль, не забыв поблагодарить Сэма за виски, и тут же усилившаяся боль заглушила все другие мысли.

В жизни бывают моменты, когда перестаешь жить и просто выживаешь, когда физическая боль или дискомфорт делаются такими сильными, что вытесняют все другие ощущения. Тело живет само собой, без рассудка. Как головастик, без мыслей о прошлом и без надежд на будущее. А настоящее превращается в вечность, окрашенную отчаяньем.

Как она ухитрилась довести «бьюик» до места, где они перекусили, и на что был похож отель, Мэри не имела ни малейшего представления. Она ухитрялась нормально разговаривать, если следила за своим голосом. Вот она согласилась на все предложения официанта, даже не понимая, о чем речь. Все было еще хуже, чем утром. «Я в самом деле больна, – думала она с мрачным удовлетворением. – Вот вернусь домой и разболеюсь – постель, доктора и все такое. Вот тогда они посочувствуют мне». Она мрачно глядела на своих спутников, у которых, казалось, было много тем для разговора, и они не замечали ее страдальческого молчания. Хотя она делала все возможное, скрывая от них свое состояние, ее злило, что это получалось так успешно.

Мэри уронила на пол салфетку, чтобы, не вызывая подозрений, согнуться пополам, пока не пройдет мучительный спазм. Выпрямившись, она внезапно пришла в сознание между двумя волнами боли, ограничивавшими ее мир, и увидела перед собой тарелку с бесформенным и безымянным ужасом – какими-то жирными комками с подливкой.

Она поскорее отодвинула стул.

– Я забыла помыть руки, – пробормотала она. – Прошу прощения.

Выйдя из зала, она побежала вверх по лестницам, по узкому, как на пароходе, коридору, в панике, словно загнанное животное. Где, о, где? За угол – ох, слава богу! – вот полная надежды табличка: «Дамский туалет. Осторожно, ступенька!»

* * *

Она благополучно пережила ланч, даже ухитрилась поковырять еду, когда боль слегка утихла, и выпила чашку тепловатого черного кофе, сваренного по секретному рецепту, известному лишь провинциальным отелям, который гарантирует, что вкус кофе будет какой угодно – мыла, горького алоэ, гравиевой дорожки, угля – но только не кофе. Никогда не бывает того чистого, полного, почти пшеничного вкуса, ароматного, как и пар, лениво поднимающийся над чашкой.

Один раз миссис Ван де Мейер рассеянно посмотрела на Мэри и заметила, что у нее бледное лицо. Не попробовала ли она румяна «Гибискус» от «Арден»? Сэм Ховард спросил: «Не понравился вкус?» – и поднял бровь, когда официант забирал у нее нетронутый пудинг, а она кратко, чтобы не заплакать, ответила, что она не голодна.

И вот она сидела, барабаня пятками, на низкой каменной балюстраде, шедшей вдоль террасы за «домом мечты» миссис Ван де Мейер. С задней стороны он был еще более голым и некрасивым, чем спереди, но зато из окон открывался удивительный пейзаж. Мэри сидела спиной к дому, подняв воротник, и думала, как чудесно было бы просыпаться тут утром и видеть в окнах пологий склон, переходящий в парк с пятнами голых, черных деревьев, наблюдать, как они с каждым годом становятся все гуще и наконец превращаются в лес. Неширокая полоса леса спускалась дальше по склону и резко останавливалась перед ярко-зеленым лугом, а тот вел к реке. Огромный красный шар солнца висел над низким холмом на другой стороне долины. Скоро оно скроется за горизонтом, и тогда быстро наступит