Мариана - Моника Диккенс

равно, – продолжала миссис Шеннон, с легким содроганием отодвигая отварной хек под яичным соусом. – Конечно, я беспокоюсь за ателье. Надо позвонить Сибил, как только мы приедем, и узнать, все ли в порядке, иначе я ни на секунду не усну. Нет – мне нельзя. Ведь я сказала, что хочу про все забыть, верно? Доченька, помоги мне удержаться – если увидишь, что телефон притягивает меня как магнит, оттащи меня от него и выгони из отеля, чтобы я пошла на море.

Она говорила, а Мэри флегматично слушала ее, поскольку перспектива долгого отдыха наполняла ее мрачными мыслями. Она не виделась с Сэмом с того волшебного дня в больнице. На следующий день он уехал по делам на север и пока не вернулся, но написал ей. В его письме она слышала его голос, потому что оно было написано так, как он говорил. В Лондон он вернется завтра, а ее там не будет, и они не увидятся. Но еще хуже было то, что у него были какие-то определенные планы на их встречу, и он намекал на них в письме.

Впрочем, все было в порядке. Она знала, что он уверен в ней, как и она сама была уверена в себе и в нем. Она уже так хорошо знала его, хотя они встречались всего пять или шесть раз, а были реально вместе лишь в последний.

Она знала его великодушие и чувство юмора, что она больше всего ценила в жизни, его быструю реакцию, нетерпимость к неприятным проявлениям человеческого несовершенства, которая, тем не менее, никогда не мешала ему быть сокрушительно вежливым с людьми, которых он презирал. Она знала о нем разные вещи, например, как он любил работать, как ненавидел строить планы и как часто повторял какие-нибудь странные выражения, нравившиеся ему, например «ради любви к грязи».

Он стоял у Мэри перед глазами – высокий, смуглый, с ясными карими глазами и добрым ртом, уголки которого взлетали, как крылья, когда он улыбался. Не очень красивый – но невероятно тот самый, какой ей нужен. Сильное, но не грубое лицо, умное, но не аскетичное – на его лицо она готова была смотреть целую вечность.

Она курила сигарету, глядела в окно на замерзшие болота Ателни и скучала по Сэму.

– Выше нос, доченька, только десять дней, – успокаивала ее мать. Она чуть не лопалась от неутоленного любопытства и усилий сдержаться и не расспрашивать дочь про высокого и вежливого мужчину, с которым однажды столкнулась в больнице. Он явно что-то значил для Мэри, поскольку она никогда не говорила о нем. Зато он постоянно фигурировал в бессвязных телефонных разговорах с миссис Ван де Мейер, поэтому она знала, что его зовут Сэм Ховардс.

Но все равно она деликатно переводила разговор на нужную тему.

– Знаешь, Мэри, – сказала она, глотнув кофе со странным птичьим движением шеи, потому что в это время поезд несколько раз шатнуло, – я, в общем, была хорошей матерью.

– Конечно, – отозвалась Мэри, – но почему ты вдруг заговорила об этом сейчас?

– Ничего конкретного. Просто я думаю, что лишь немногие матери позволяют дочерям держать их в неведении.

Мэри понимала, на что намекает мать.

– Никогда не говори ничего и никому, – сказала она. – Так надежнее всего.

– О, я знаю. Нет, я не против, но… ну, даже Джулия рассказала матери, что влюбилась в того музыканта, – грустно отозвалась миссис Шеннон.

– Ой, мамочка, прости. Тебе хочется, чтобы я поговорила с тобой как девчонка? Я скажу: «Мамочка, я люблю его», а ты скажешь: «Сердце мое, матери виднее»? Господи, это смешно. Сколько уже было таких разговоров. Я влюблялась в очень странных людей.

– Ты мне в тот раз даже не сказала, что хочешь расстаться с Пьером, пока не попросила отправить ему письмо. Я имею в виду, что мне все-таки хочется знать, как и что.

– Никогда не говори ничего и никому, – повторила Мэри. – Просто я буду выглядеть дурой, если то, что я планирую, не получится.

– Я никогда не скажу, что ты дура, – возразила миссис Шеннон. – Скажи на милость, зачем усложнять жизнь и надевать штаны через голову? Но серьезно, доченька, если ты грустишь и все такое, мне хочется, чтобы ты мне говорила. Кто знает, может, я сумею чем-то помочь.

– Ты расскажешь об этом всему Лондону, а первыми узнают девушки с телефонной станции, – возразила Мэри, вставая. – Знаешь, давай вернемся в вагон. И не надо так на меня смотреть. Я не прячу от тебя свои страдания. И если я выгляжу бледной, то потому, что не пользовалась сегодня румянами, а если у меня круги под глазами, а они есть, я видела их утром, это потому, что я устала. Честное слово.

Да, она устала. Ее утомляли даже небольшие усилия – собрать чемодан, доехать до вокзала. У нее сохранялась глухая боль в том месте, где был аппендикс.

Первые несколько дней в Сент-Джастинсе она спала, бездельничала, радовалась хорошей книге и ждала, когда Сэм снова ей напишет. В первое же утро ее мать повязала на свои черные гладкие волосы пурпурный платок и храбро отправилась на прогулку. Отель стоял на холме, высоко над морем, и, пройдя полмили по дороге под соленым ветром Атлантики, мать вернулась в отель, так и не запачкав свои кожаные шотландские туфли-гилли, стянула с рук перчатки из свиной кожи и заказала черри-бренди. Потом рассеянно листала журналы мод и, не выдержав, позвонила в ателье. После этого она повеселела и проводила остальное время, звоня и телеграфируя в Лондон и играя в бридж с разными людьми, с которыми знакомилась, потому что была готова говорить с кем угодно, лишь бы не молчать.

А Мэри вскоре почувствовала себя лучше, но скучала. Ездить верхом или даже гасить свое беспокойство долгими прогулками ей было противопоказано. В отеле почти не было постояльцев, кроме веселых шестнадцатилетних подростков и очень немолодых мужчин и женщин, которые приползли в Сент-Джастинс умирать. Она узнала историю жизни бармена, запредельно скучную, поахала над фотографиями детишек горничной, запредельно неинтересных, писала письма или ходила вниз к забавной маленькой гавани, где на набережной возле закрытых кафе целыми днями орали чайки.

* * *

Мэри одевалась к обеду, когда мальчишка портье постучал в дверь и ломающимся голосом сообщил, переходя с фальцета на бас: «Вас к телефону, мисс».

У нее заколотилось сердце. Натянув платье через голову, она кое-как застегнула молнию, сунула ноги в туфли и побежала по коридору и вниз по лестнице к телефону, непричесанная и без косметики. Услышав в трубке женский голос,