Бостонская ведьма - Андреа Каталано

в камере, не видя никого, кроме констеблей, приносивших мне скудную еду и воду и забиравших помойное ведро. К чему столько тянуть? Покончили бы со мной, да и все! Лихорадка то отступала, то накатывала снова, терзала меня, как назойливый призрак. Дурные мысли, злые мысли роились в моей голове, а потом сменялись пустотой, когда я старалась сконцентрироваться на собственном ровном, тяжелом дыхании. Как же мне хотелось увидеть Томаса, прижаться губами к его виску, вдохнуть его запах! Эта жажда превращалась порой в физическую боль, и я тихо плакала и целовала собственную ладонь, представляя, как целовала бы мужа.

В последнюю ночь перед казнью я услышала шаги и понадеялась, что, возможно, мне будет дарована милость напоследок повидаться со своим любимым, хоть на секундочку. Я поднялась с убогой охапки сена, служившей мне постелью, но увидела, как дверь в мою камеру открывает констебль Джонсон. Он гнусно улыбнулся – как паук, обнаруживший в паутине свежую добычу, – а потом ударил меня по лицу тыльной стороной ладони и толкнул на пол.

– Вставай на карачки и поднимай юбки, грязная шлюха!

От боли перед глазами заплясали цветные пятна. Я услышала, как шелестят торопливо развязываемые штаны.

– Я преподам тебе урок! – заявил констебль, тяжело дыша.

Я наблюдала за тем, как он безуспешно пытается разбудить собственное естество.

– Что-то не похоже, что урок выйдет достаточно наглядным.

– Придержи свой дьявольский язык, иначе я отымею тебя в этот самый рот!

Несмотря на всю тяжесть ситуации, я рассмеялась.

– И чем же? Похоже, я тогда права была, в зале суда, – ты только болтать и способен. Видишь, какое острое у меня ведьмино зрение? – сказала я сквозь смех.

Он ударил меня по лицу еще раз – так сильно, что у меня аж челюсть выбило из сустава, и пришлось кое-как вправлять ее обратно скованными руками. Наконец сустав встал на место – так болезненно, что я взвыла.

– Ударишь меня еще раз, и я буду кричать так, что весь Бостон услышит! – Я нашла в себе силы встать с пола и взглянуть ему в лицо. И улыбнулась – с нескрываемым удовлетворением.

– Не смотри на меня! – рыкнул констебль, дыша через раз. – Повернись, нагнись и подними юбки! – он снова ударил меня свободной рукой.

– Не будет она этого делать!

Я оперлась на стену, переводя дух, – от удара перед глазами все плясало. Чей это голос звучал сейчас?..

Я услышала чужие шаги – и констебль Джонсон тоже, потому что он торопливо принялся зашнуровывать штаны, чтобы его не застали с поличным. Но не успел – на пороге камеры возник губернатор Беллингем. Он оглядел нас обоих и брезгливо нахмурился. А затем подошел к констеблю, все еще держащемуся за шнуровку штанов, и поинтересовался:

– Что здесь происходит, Джонсон?

Я практически услышала, как в тупой башке констебля скрежещут шестерни – так отчаянно он искал оправдания.

– Ну, видите, она решила наброситься на меня, злодейка распутная, и штаны хотела стащить!

Голова у меня все еще слегка кружилась, но я нашла силы рассмеяться.

– Не льстите себе, констебль! Значит, вот что за сон вы имели в виду, когда жаловались, что не могли уснуть всю ночь?..

Беллингем взглянул на меня – грустно и сочувственно, – а затем снова повернулся к Джонсону.

– С этой минуты вы освобождены от звания констебля общего суда.

– А? – Джонсон нахмурился так недоуменно, словно Беллингем перешел на какой-то иностранный язык.

– Риз, Болдуин! – крикнул Беллингем, оборачиваясь к лестнице. – Немедленно сюда!

Коридор огласился стуком подошв. Когда оба констебля вошли в камеру, Беллингем указал на Джонсона:

– Закуйте его в кандалы. Ему будет предъявлено обвинение в насилии и разврате. А еще лучше – поместите его на ночь в колодки.

Я облегченно вздохнула – а то еще не хватало, чтобы его посадили в соседнюю камеру и он всю ночь мучил меня разговорами. Но Беллингем позаботился, чтобы моя последняя ночь на этой земле прошла в относительном покое.

– Я этого не делал! Клянусь, я ничего не делал! – заполошно кричал Джонсон, пока констебли волокли его наверх, чтобы заковать в колодки. Наконец, когда вопли стихли, я повернулась к Беллингему:

– Зачем вы пришли?

– Ваш муж наверху, хочет с вами повидаться, – губернатор умолк и смерил меня долгим взглядом. – Слава богу, я не дал ему спуститься со мной – а то, пожалуй, пришлось бы завтра разбирать дело об убийстве…

– Да уж, – кивнула я, – это точно.

– Он изнасиловал вас?

– Нет, он только болтать мастер. А сам и овцу бы трахнуть не смог, если бы решился.

Беллингем округлил глаза, а затем улыбнулся и покачал головой.

– Смотрю, даже грядущая казнь не притупила ваш острый язык.

– Вы же прекрасно меня знаете, Беллингем, – ответила я, выпрямив спину. – Я не из тех, кто отправляется на поклон к Создателю молча.

– О да, вы-то не промолчите. – Он снова задумчиво взглянул на меня. – Вы самая грозная из всех женщин, Мэгги Джонс.

– Грозная, да, – я гордо подняла голову, – поэтому здесь меня не желают видеть живой.

– Да, потому что вы называете здешние порядки своими именами. И мне более всего жаль, что всему суждено закончиться именно так.

– Ой, да бросьте вы это притворное сочувствие. Куда больше вам оказалось жаль за меня вступаться. – Я сплюнула на пол. – Идите отсюда и дайте мне в последний раз повидаться с мужем.

Беллингем отправился наверх, чтобы позвать Томаса, а я осталась дожидаться в пустой камере. Я взглянула на охапку прелого сена, прослужившую мне постелью все эти недели. В те моменты, когда лихорадка отпускала меня, позволяя наконец-то забыться, сон раз за разом приносил с собой один и тот же кошмар – мой самый тщательно оберегаемый секрет, тайну, которую я сумела одолеть и остаться в живых, пусть и ненадолго. Мне думалось, что каждый из нас, наверное, так или иначе представляет, как будет выглядеть его последний час в этом мире. Кровать – настоящая кровать, а не кучка сена, – родные, стоящие вокруг дети, которых Господь даровал нам, чтобы было кому продолжить род… Да, именно так большинство из нас представляет свой идеальный конец. Ну, вероятно, солдаты представляют себе героическую смерть на поле боя, а для капитанов, пожалуй, самой подходящей могилой будет морская пучина. А священнослужители? Наверное, для них лучшая участь – отойти посреди молитвы. А для матери, которая знает, что умрет родами, лучший жребий – успеть повидать и подержать на руках плод, что выйдет из ее чрева…

Я всегда представляла, что мой последний час наступит в любимом саду, где отовсюду будет ярко пахнуть травами, тянущимися к небу. Влажная