Бостонская ведьма - Андреа Каталано

– Я согрешила до того, как встретила тебя. И обманывала с самой первой встречи.

Томас нахмурил брови, осмысливая мои слова.

– Я никогда не спрашивал о том, как ты жила до нашей встречи, и не просил рассказать, как именно тебя обидели.

Я кивнула.

– Да, это так. Ты спросил лишь, откуда я родом и каким было мое детство. Но я не была ребенком, когда это случилось.

– Но ты была ребенком, Мэгги. Я знал, что кто-то дурно обошелся с тобой до встречи со мной. А такие вещи не должны происходить с детьми.

– Однако они случаются – и чаще, чем хотелось бы.

Томас подался вперед и коснулся губами моего лба.

– Я знаю, Мэгги. Можешь ничего не скрывать от меня.

– Ты полагал меня девственницей тогда, на холме Белой Лошади, а я слишком боялась разрушить тот образ добродетельной девушки, за которую ты меня принимал.

Томас покачал головой.

– Я уже говорил тебе и повторю еще раз: я понял, что ты не девственница, и это не имело для меня значения. Кто-то похитил твою невинность, и я никак не смог бы вернуть ее тебе. Но, по крайней мере, мне удалось вернуть тебе гордость, так?

– Ты показал мне, что в этом мире существуют и достойные мужчины, добрые, надежные. И я до смерти боялась потерять тебя, потерять такого мужчину.

– Ну вот, полюбуйся теперь на своего доброго и надежного мужчину, – откликнулся муж, разводя руки в стороны, – я оказался неверным и недостойным.

Я смерила Томаса взглядом. Вся эта внешняя шелуха больше не имела значения, на самом деле. Я не собиралась больше ничего говорить о своем самом большом стыде. Каким же дурацким и банальным выглядел страх Томаса сознаться передо мной во всем! Это больше не имело значения, совсем никакого. Просто глупая и ненужная чепуха на фоне нашей любви.

Некоторые вещи лучше не произносить вслух. Если никто не будет о них говорить, то, возможно, они перестанут существовать. Да, той девушки больше не существует.

– Той девушки больше не существует, – повторила я вслух таким тоном, чтобы не оставалось никаких сомнений. Мне и правда хотелось, чтобы она перестала существовать, потому что, если бы она осталась, а муж узнал о ней, мой величайший стыд запятнал бы их обоих. Так что я повыше задрала подбородок и добавила: – Теперь мы с тобой равны.

Затем я коснулась пальцем его внушительной переносицы и ласково провела по носу до самого кончика. Томас поймал мой палец и прижал его к губам.

– Это все не имеет значения, Мэгги. Я люблю тебя, и сегодня я люблю тебя еще сильнее, чем любил вчера, сильнее, чем любил в тот день, когда попросил твоей руки.

– Любовь делает нас глупыми, – ответила я, криво усмехнувшись.

– Любовь делает нас цельными. И поднимает над всем миром, – он наклонился и нежно поцеловал меня в губы.

Откуда-то сверху донеслись голоса констеблей. Томас оглянулся на крохотное окошко под потолком моей камеры.

– Светает, – он содрогнулся, неожиданно всхлипнул и со стыдом закрыл лицо руками.

– Томас, не плачь. Я хочу, чтобы ты кое-что для меня сделал. Чтобы ты сделал кое-что для Бесс и для себя самого.

Он судорожно вытер лицо и глубоко вдохнул.

– Что, Мэгги, что ты хочешь?

– Уезжай отсюда.

– Тебе не нужно меня уговаривать, Мэгги. Я уеду из этого места, и гори оно адским пламенем.

– Уезжай отсюда, Томас, и начни жизнь сначала. Когда меня не станет, не позволяй себе утонуть в бездне печали.

– Конечно, Мэгги, не беспокойся об этом. Я уеду и заберу с собой все наши вещи. Я не оставлю в этом Богом забытом месте ни одного кусочка нашей жизни. Я даже твой сундучок с приданым заберу и ни за что с ним не расстанусь.

Я вспомнила, о каком сундучке говорит Томас, – о том, что стал для меня самым драгоценным свадебным подарком, ведь он вырезал его для меня своими руками еще там, в Англии. Я хранила в этом сундучке свадебное белье и зеленое платье – его я надевала только в день нашей с Томасом свадьбы. Но затем я вспомнила и о том, что в складках этого самого платья спрятала дневник со всеми заметками и свое письмо. Господи боже, нет! Я ведь написала его в спешке, в панике – совершила своего рода акт признания, признания в самом величайшем стыде – или в самом чистейшем даре, – но заставить себя сознаться сейчас, когда меня официально заклеймили ведьмой?.. Нет. Я ведь пообещала себе, да? Той девушки больше не существует. И она не должна вновь напоминать о себе – точно не так.

– Избавься от этой жизни, избавься от всех ее следов… от всех моих следов!

– Замолчи, Мэгги! Закрой рот немедленно! Перестань нести чушь!

– Послушай меня! – Губы откликнулись болью, трескаясь при каждом слове. – Всякий мой след должен быть уничтожен! Пообещай, что избавишься от всего, продай, сожги, неважно!

– Ты с ума сошла!

– Нет! Меня страшит мысль, что ты оставишь какую-то частичку меня и она будет тянуть тебя в бездну одиночества, что жизнь невиновного… твоя жизнь будет запятнана той же грязью, что замарала мою! Поклянись, что выполнишь мою просьбу! Поклянись! – охваченная паникой, я схватила мужа за руки.

Жар, с которым я говорила, оказался сильнее возражений Томаса. И муж медленно, неохотно кивнул:

– Я выполню ее.

– Прости меня, Томас. Пожалуйста, прости меня за все.

Послышался стук подошв – кто-то спускался по тюремной лестнице. Я осознала, что ждет меня дальше, и на мгновение забыла, как дышать, и судорожно всхлипнула. Как же я любила его, моего Томаса, моего родного, самого лучшего на свете…

– Не плачь, Мэгги, – проговорил он, вытирая мое лицо загрубевшими пальцами, хотя по его собственным щекам тоже покатились слезы. – Не позволяй им увидеть твою слабость. Не сейчас, моя Мэгги, не после того, как ты столько прошла. – Он жадно поцеловал меня, и я ответила на этот поцелуй. А затем Томас отстранился, держа мое лицо в ладонях – теплых и родных. – Я буду с тобой до самого конца. Будь гордой, моя Мэгги, будь гордой.

Глава двадцать восьмая

…В день ее казни я пришел в компании нескольких соседей, которые приложили немало усилий, чтобы склонить ее к исповеди и покаянию. Однако она неустанно утверждала, что невиновна в данном преступлении; затем один из них предложил ей подумать, не обрушил ли Господь на ее голову кару за какое-то иное преступление, и поинтересовался, не украла