Бостонская ведьма - Андреа Каталано

мягкая земля станет моей последней подушкой, и кошачьи усы пощекочут мою морщинистую щеку, а до ушей долетят голоса детей и внуков, а еще разговоры, смех – из дома, с полей за ним… А где-то вдалеке будет слышен мерный звук пилы или рубанка в руках Томаса. Я всегда знала, что умру раньше него, – Господь не настолько жесток, чтобы забрать солнце, озаряющее мою жизнь. Я попросту не смогла бы существовать дальше без Томаса.

Так что в этом смысле Господь и впрямь пощадил меня. И колесо судьбы подарило мне удачу в любви. А если выбирать из подарков судьбы только один, то любовь – самый лучший из всех.

Дверь в камеру открылась, и вошел Беллингем, а следом за ним – Томас. Губернатор подошел ко мне с ключом в руках, расстегнул кандалы и отбросил подальше в сторону.

– Моя дорогая жена велела мне разрешить вам провести эту последнюю ночь с мужем, без оков на руках. Я не в силах ей отказать. Я попросту не посмел бы вернуться домой в Виннисиммет и взглянуть ей в глаза, если бы не выполнил ее наказ.

– Любовь – лучшее средство убеждения, – откликнулась я, с улыбкой глядя на Томаса.

Беллингем торопливо вышел и закрыл за собой дверь.

– Теперь ты тоже под арестом, – проговорила я, думая, подойдет ли Томас ко мне первым или стоит шагнуть ему навстречу – потому что мы оба не двигались с места.

Муж взглянул мне в глаза, а затем замялся и посмотрел себе под ноги.

– Господи боже, Томас, скажи уже что-нибудь! – мне страстно хотелось услышать его голос, всегда бывший для моих ушей сладчайшей музыкой.

Он открыл рот, будто собираясь что-то произнести, но затем передумал и отвернулся.

– Ты на меня сердишься, – начала я, не давая повиснуть мучительной тишине, разделявшей нас.

– Нет, – Томас покачал головой, по-прежнему не глядя на меня. – То есть я сержусь, но не на тебя.

– Не расходуй свой гнев на это место. Ты лучше, чем все они здесь. Пообещай, что, когда меня не станет, ты обязательно…

– Я злюсь на себя, Мэгги! – заорал Томас, выпучив глаза и тыкая пальцем в собственную грудь. Он выглядел как настоящий безумец, и я даже вздрогнула.

– Не вини себя…

– Ради всего святого, Мэгги, ты можешь помолчать хоть секундочку?

Эти слова сработали как пощечина.

– Прости, – ответила я.

– Это я, я! – снова закричал муж, хлопая себя ладонью по груди. – Это я должен просить прощения! Потому что я – никудышный мужчина, никудышный муж!

– Нет, Томас, не надо…

– Придержи язык, женщина, и дай мне сказать – это все, чего я прошу! У нас не так много времени, ты понимаешь, нет?!

Я кивнула. Мне очень хотелось, чтобы он приблизился ко мне, а сама я подходить не спешила, понимая, что Томасу нужно выговориться.

– Ты представляешь, каково это – смотреть, как имя моей жены, как вся ее жизнь, как само ее существование полощут в дерьме и грязи чужого лицемерного благочестия?! Смотреть и знать, что ничего нельзя сделать? Смотреть и знать, что и ты, и я – просто беспомощные жертвы? Я каждый день торчал в этом самом зале суда, и каждая прошедшая минута ощущалась так, будто кто-то кусочек за кусочком отрезает мне яйца, пока я окончательно не превратился в беспомощное, бесполезное животное, лишенное всякого мужества!

Яростный голос Томаса отражался от каменных стен. Я шагнула к мужу, желая обнять, но он упреждающе поднял руки, не давая мне приблизиться.

– Нет, дай мне договорить, – попросил он таким глухим и хриплым голосом, какого я никогда прежде не слышала. – Это я во всем виноват. И тебя повесят за мои грехи.

– Что? Томас, что за безумие, ты же не думаешь, что…

– Нет, Мэгги, выслушай меня хоть раз, – продолжил он, с отчаяньем глядя мне в глаза. – Это я настоял, чтобы мы покинули Лондон, хотя на нас тогда не было никакой вины. Я сделал это из страха, из малодушия, потому что не мог вынести и мысли о том, чтобы потерять тебя. Но, как видишь, все в итоге выходит так, как нужно Господу, так или иначе, – теперь мы снова стоим на пороге смерти. – Он умолк, стиснув зубы, а затем запустил пальцы в спутанные волосы. – Это я позволил нам приехать сюда, хотя в глубине души понимал, что это место для нас не годится и мы не приживемся здесь. Но ты настаивала тогда, и я поддался твоим уговорам, дал слабину там, где стоило прислушаться к собственному сердцу. Но ты всегда говорила, что меня очень легко переубедить, что я легко поддаюсь словам тех, кто не заслуживает моего доверия.

– Да, потому что я не заслуживаю такого, как ты, и никогда не заслуживала! – теперь уже я повысила голос и тоже ткнула себя в грудь, но Томас помотал головой и болезненно скривился.

– Мэгги, умолкни. Сейчас моя очередь говорить, а я еще не закончил. Я должен был собрать вещи и увезти тебя отсюда еще в тот самый момент, когда впервые услышал, как тебя назвали ведуньей. Но я этого не сделал. Я слишком боялся в очередной раз все бросить и начать по новой. Дурак и безмозглый трус…

– Я ничуть не умнее тебя, потому что стоило послушать тебя еще тогда, когда ты пересказал мне свои сомнения.

– Мужчина должен быть защитником собственной семьи, и я не справился с этой ролью. Я не мужчина.

Я подошла еще на шаг ближе и потянулась рукой к его лицу, но Томас вздрогнул так, будто я поднесла к его щеке раскаленный железный прут.

– Ты не заслуживаешь такого убогого мужа. Я – жалкий, слабый грешник, я недостоин твоей любви и тем более недостоин зваться твоим супругом.

– Томас, ты несешь бред.

– Закрой рот, женщина! – закричал он. – Ты не знаешь, какие грехи лежат у меня на душе! Я более всех не заслуживаю ни твоей любви, ни твоего доверия. Это я навлек на твою голову ужасную участь, это кара за мой грех! Я был неискренен с тобой. И должен признаться в этом до того, как ты покинешь меня навеки. Я не смогу жить дальше, если не сознаюсь тебе. – Томас опустился передо мной на колени. – Я понимаю, что ты возненавидишь меня, я понимаю, что потеряю твою любовь, но я лучше рискну и сознаюсь, чем буду обманывать тебя до самого конца.

Плечи Томаса задрожали, а лицо исказила страдальческая гримаса – он явно пытался сдержать слезы. Я видела, как судорожно дергался его кадык, как напряглись вены на шее,