Бостонская ведьма - Андреа Каталано

Когда я пришла на ферму Уиншип, моя грудь все еще была перетянута, чтобы прекратить появление молока.

А когда я приходила в предрассветной темноте к коровам и слышала, как они облегченно мычат, расставаясь с молоком, моя грудь начинала ныть, и я тихо плакала, уткнувшись в их теплые животы.

Томас, у меня две дочери. Одна – Бесс, и она рядом со мной каждый день, пусть ты ее и не видишь. А вторая, если Господь оказался достаточно милостив и позволил ей повзрослеть, досталась семье Уэллс, живущей под Редингом.

Я согрешила, скрыв это от тебя. Я боялась, что после того, как я столько лет молчала о дочери, ты возненавидишь меня, – а если бы ты меня возненавидел, я бы попросту умерла от горя. А еще я молчала о ней, потому что это милое дитя не само решило родиться от такого греха и мучений, от такого зла и насилия. Она была чистым даром, и я не хотела, чтобы мой величайший позор замарал и ее.

Я не должна этого писать. Стоит выбросить это письмо в огонь, и, пожалуй, я так и сделаю. Может, все это зря. Но пусть этот листок станет свидетелем моего самого страшного, самого позорного секрета. И если уж однажды он все-таки угодит тебе в руки, то я буду молить небеса, чтобы тебе достало милосердия простить мой обман, мою нечестность. Я люблю тебя, люблю, люблю…

Навеки твоя…

– Мэгги! Боже мой!

Этот маленький клочок бумаги заставил сердце перевернуться в груди, и Томас на секунду позабыл, как дышать.

– Мэгги… – Пальцы разжались, и бумажка вместе с дневником упала на пол. Томас закрыл лицо руками. – Господи, моя Мэгги… – Несколько мгновений он сидел, сгорбившись и раскачиваясь туда-сюда, не в силах вынести боль от раскрывшейся тайны и от осознания, что Мэгги все это время решительно считала, что должна хранить ее от мужа, иначе он вышвырнет ее. Подумать только, сколько же она страдала от совершенно беспочвенного стыда… Будь они прокляты, эти двое – даже не один, двое! – злодеев, что заставили его возлюбленную так мучиться…

Томас резко вскочил со стула, и тот опрокинулся; он оглядел темную комнату совершенно безумным взглядом, как зверь, впервые за долгие годы свободы угодивший в клетку. Понимание, что его вторая половинка столько лет тащила на плечах столь тяжкое бремя и молчала, требовало действий: нужно немедленно как-то исправить, восстановить ту справедливость, в которой его возлюбленной отказали не единожды, но теперь уже дважды. Он должен найти способ. Но как?.. Изумленный Томас чувствовал себя совершенно потерянным.

Он глубоко вдохнул, стараясь взять себя в руки. Затем поднял упавший стул, поставил его на место и оперся на спинку, размышляя. Одно Томас знал наверняка: на Барбадос он точно не отправится. Барбадос стал бы смертным приговором. Собственно, поэтому Томас и собирался отправиться именно туда – он хотел убраться как можно дальше от этого места, пусть даже и в самый ад, потому что не знал, сколько протянет без своей возлюбленной, бывшей смыслом его жизни.

Но теперь?..

– Ребенок! – проговорил Томас вслух, не сразу осознав. А затем весело рассмеялся. Неужто он и вправду спятил? Нет-нет, это был смех радости. Это была цель. Это был смысл жить, найденный заново. Томас сделает это ради своей Мэгги. Он все исправит. Это его долг перед женой, ведь он не знал, какой тяжкий секрет она носит в сердце.

Он отправится куда-нибудь в другое место, и обустроится там, и найдет свое место в мире, чтобы появились силы и средства все исправить. Как? Пока что Томас этого не знал, но он верил в себя и собственные руки, верил, что найдет способ. Только так он снимет эту тяжесть с плеч Мэгги и переложит на собственные плечи. Он ведь ее муж. Ее король.

– Я клянусь тебе, Мэгги. Я клянусь тебе.

Томас. Суиндон, графство Уилтшир

Два года спустя

Утренний туман только-только начал рассеиваться, пока я ехал на восток, дальше деревушки Суиндон. Дорога впереди была видна ярдов на пятнадцать, не больше, остальное скрывала дымка. Несмотря на утреннюю сырость, денек обещался быть погожим, солнце медленно поднималось, постепенно разгоняя остатки тумана.

Спустя пару часов он рассеялся окончательно, и над полями и лугами засияло солнце. В воздухе разливался аромат диких цветов и влажной земли. Я ехал достаточно быстро, так что не сомневался, что доберусь до цели своего пути еще до заката. В одном месте мне встретился батальон Армии нового образца, направляющийся на запад, к Бристолю. Без сомнения, они намеревались выдвинуться в Ирландию. Кромвелю показалось мало срубить голову королю, и он продолжал вести своих протестантов против роялистов и католиков. Про кровавую резню в Дроэде не слышал разве что глухой. Даже монашек не пощадили. Черти бы побрали эту войну, а вместе с ней и все прочие войны. В итоге всегда больше всех страдают безвинные и беззащитные.

Как же я радовался, что у меня есть дом в Новом Свете, вдалеке от этой грызни между землевладельцами, которым досталось слишком много и слишком давно. А вот Мэриленд процветал, и католики могли жить там спокойно.

Я с гордостью именовал это место своим домом, я гордился тем, что у меня есть множество акров земли, жирной, плодородной земли, тянущейся до самого Чесапика.

Я убрался из Массачусетса сразу, как только смог. Сэмюэл и Элис Стрэттоны поторапливали меня уехать, но мы и по сей день обмениваемся письмами.

Не раз и не два я приглашал Стрэттонов в Сейнт-Мэри-Сити, к себе в гости, и они всякий раз обещались приехать. Несколько месяцев назад Элис Стрэттон тоже обвинили в колдовстве, так как она в открытую высказывалась против магистратов и общего суда, утверждала, что у них на совести – кровь невинной женщины. Она так и не оставила своих попыток защитить имя лучшей подруги. В итоге у суда не нашлось против нее никаких убедительных обвинений, кроме того, что она не давала этим людям забыть, как ее подруга погибла по их приговору.

Сэмюэл также сообщил мне, что где-то через шесть месяцев после моего переезда в Мэриленд миссис Лонгфелло умерла родами, вместе со своим ребенком. Я знал, что этот ребенок – от меня, но привык думать, что он не мой. Это был результат ее собственного злого умысла, в котором я послужил лишь инструментом. И теперь я в каком-то смысле даже