Тула – проклятие Гудериана - Анатолий Алексеевич Матвеев

Разведчики остановились, ожидая, что будет дальше. Выбегать к своим под шрапнель русских – всё равно что грудью пулемёт закрыть и умереть.

Огонь пушек прекратился, прожектор погас, и в наступившей тишине всё отчетливей звучали крики:

– Санитар, санитар!

Но бежать и спасать, пусть даже своих, желания не было. Можно и спасти, а можно и самому рядом костьми лечь. Так что лучше живыми вернуться в расположение. А угрызения совести рано или поздно пройдут.

4

Командир зенитного орудия сержант Артюков и командир другого орудия младший сержант Данилюк нервничали. Ну, как немцы подойдут незаметно и возьмут их голыми руками. И сколько ни всматривались, ничего не разглядеть. Снег на шоссе был нетронутый. Давно, ох как давно по нему никто не ходил. Только зайцы, оставляя свои следы, пересекали дорогу, убегая подальше от непривычного им военного шума и грохота.

Когда пехотинцы накрыли немецкую разведку, артиллеристы засуетились, забегали, зарядили осколочные, не понимая, вступать им в бой или пехота сама разберётся. Десять минут с перерывами тарахтел «максимушка». И вдруг всё стихло.

Но спокойней на душе у зенитчиков не стало. Снег, хмарь, и ничего значимого не видно. Куда, в кого стрелять – поди разбери. Это не светлым днём.

И вдруг прожектора осветили дорогу. Немцы, утопая по колено в снегу, серой колонной шли прямо на пушки.

Бешено закрутились маховики наводки, и, не ожидая команды, прицелившись в середину первого ряда, один за другим грохнули выстрелы. Снежная пыль на дороге взвилась вверх и осела на лежащих недвижно и ещё шевелящихся фрицев. Третий и четвёртый снаряды положили ещё немало немецкой пехоты. Шедшие сзади не стали дожидаться своей очереди, а, с разбега сталкиваясь друг с другом, падая и расползаясь, бросились врассыпную по кюветам. И никто не смотрел, куда падает – на снег или спину товарища.

Наступать, а тем более высовываться из спасительного кювета, охота пропала.

Теперь только одно спасение – отходить. И они отошли, словно растворились в снегу. Только на шоссе остались лежать серые, припорошенные снежной пылью немцы. Раненые, изнемогая от боли, из последних сил звали на помощь, в надежде, что к ним обязательно придут и помогут. Но никто не пришёл. Мороз был несильный. И раненым он ненадолго принёс облегчение, пока тётушка смерть не пришла за ними.

Прожектора погасли, и артиллеристы, успокоенные тем, что успели сделать своё ратное дело, облегчённо выдохнули и закурили. И когда махорочный дым пробрал аж до костей, стали не то что болтать, а так, перекидываться фразами, чтобы снять напряжение после боя. И громче всего прозвучала одна фраза:

– А здорово мы их.

И все закивали головами, соглашаясь с этим. Но сидеть на морозе с вспотевшими спинами не следовало. И все потянулись в прогретые блиндажи, радуясь тому, что ни у них, ни у пехоты убитых и раненых не было. Вроде и выспались днём, но напряжение в бою давало о себе знать. Только присели, только закрыли глаза – и тут же закемарили, разморённые теплом. И спали, умиротворённые тем, что фашистская атака отбита и они в этом деле немного постарались.

5

Это была последняя серьёзная попытка Гудериана прорваться в Тулу. И она не удалась, как и все предыдущие. Он забыл про наступление, он бы и про Тулу забыл, если б мог. Но она всю жизнь будет напоминанием того, что под этим городом надломилась его блистательная карьера. И никто не будет виноват в этом, а только он. Только он. Но он так не считал.

Так закончилась Тульская оборонительная операция. Бесславно для непобедимого Гудериана и честью для людей, оборонявших город. Он в своё оправдание напишет сотни страниц. И те, кто будет читать его книгу, поверят в его военный талант. Но он-то знал, что все его победы не более чем напыщенные слова, которых в избытке он написал в своей книге.

Рождество

1

Вот и приблизилось Рождество, но ты, Иоахим Венцель, и рад и не рад этому. Тулу не взяли, Москву не взяли, и мало того, все сломя голову бегут обратно мимо тех деревень, которые с таким трудом и с такой кровью захватывали у русских. Теперь словно наперегонки бегут обратно. Так что ни в Москве, ни дома ты, Иоахим, не встретишь Рождество. А встретишь, если очень-очень повезёт, в какой-то русской деревне, от которой остались десяток закопчённых печей от сгоревших изб с высоко торчавшими трубами и три полуразвалившихся дома, в которых из живности только клопы и тараканы. Теперь ты понял, что такое стоять на посту ночью в мороз, превращаясь в снежного человека, не чувствуя ног, словно мороз отрезал ступни, и ты ощущаешь их так, как будто они чужие. Когда тебя меняют и ты разуваешься у печки, ощущение такое, словно в пальцы и ступни вонзили тысячи острых иголок. Нет сил терпеть, ты воешь от боли, никто не возмущается твоим крикам, все прошли через это.

Зимнюю одежду, обещанную Гудерианом, про которого ротный сказал: «Раз Гудериан сказал, значит, будет», – никто так и не получил ни на Рождество, ни на Новый год.

Иоахим, твоя шинель – это вытертая до дыр на локтях, пропитанная грязью тряпка. Половина пуговиц отсутствует. Летом бы тебе сказали: что ты ходишь как нищий, ты же солдат вермахта. Но сейчас увидеть бравого солдата – редкость, если только он не снабженец и не привёз снаряды или продукты.

Так что грязь и щетина стали нормой. Только вши вгрызаются в тебя с прежней силой. Ты пытаешься дотянуться ногтями до позвоночника, и это тебе никак не удаётся. А они, чувствуя твою беспомощность, вонзают острые жала и наслаждаются твоей густой кровью и хмелеют.

Поэтому, прислонившись к дверному косяку, ты трёшься спиной об него. Это распугивает ненасытных тварей, и ты ненадолго забываешь о них, и не ты один страдаешь. При этом все смеются друг на другом:

– Вот как нас допекли – и русские, и русские вши.

Кто-то подхватывает:

– И русская зима. Что за уродская страна здесь, всё не как у людей.

Все кивают, соглашаясь со сказанным.

2

Вечер наступил, быстро стемнело. Каждому хотелось увидеть хоть одну звезду на небе, всё-таки скоро Рождество, но небо затянуто белой пеленой, которая с каждым часом становилась всё серей.

Взвод садится за стол, печка еле тлеет. Дров нет, забор давно сожгли, дровяной сарай сломали и отправили вслед за забором,