Тула – проклятие Гудериана - Анатолий Алексеевич Матвеев

– Там, – указывает назад, – линия обороны, и покормят всех.

Последние слова радуют. Но до этого «там» надо добраться по колено в снегу. Иногда кто-то падает и долго лежит. Его поднимают, трут снегом лицо, пока он не приходит в себя, очумело смотрит по сторонам, пытаясь понять, как он здесь оказался. Его подталкивают в спину, и он, раскачиваясь из стороны в сторону, идёт вместе со всеми.

6

Только к вечеру добираются до своих. Две столовые ложки каши, кусочек хлеба и желудёвый кофе – лучше, чем ничего. После целого дня с пустым желудком это радует.

В блиндаже ни повернуться, но все понимают, что построить в такую стужу другой нет сил. Поэтому никто не возмущается. Чугунная буржуйка краснеет и гудит, как труба горниста. Но лучше подохнуть от жары, чем умереть от холода.

Даже вечно всем недовольный Гюнтер молчит. Согревшись, все начинают чесаться. Вши, ощутив тепло, принялись за прерванную холодами работу. Иоахим не выдерживает, снимает френч и прижимает к раскалённому боку печки. В спёртом воздухе повисает запах палёной шерсти. Быстро надевает, вшам горячая ткань не нравится, и они затихают.

Все следуют его примеру. Счастливчики радуются, другие ждут своей очереди. Когда все прошли эту процедуру и испытали минутное блаженство, вши, очнувшись от жара печки, оживают, и борьба с ними начинается вновь.

Всех волнует только одна мысль: «Сколько ещё будем отступать, и когда это кончится? Скоро Новый год. Неужели и он не принесёт радости?!»

Всех страшит только одно. Если русские выбьют с этих позиций, то выжить зимой в чистом поле, в снегу никому не удастся. Будут лежать на снегу погибшие от мороза бравые солдаты вермахта.

Гюнтер протягивает Иоахиму сложенный вдвое листок и доверительно шепчет:

– Если меня убьют, вот адрес моей матери, напиши ей. Жене не пиши. Ей, сволочи, нужны только деньги, вещи, деньги. Дрянь. Чтоб она сдохла.

Иоахиму хочется ободрить Гюнтера, хотя на душе у него не лучше, и он напыщенно говорит:

– Мы солдаты и должны биться до последнего!

Гюнтер глядит на него с ухмылкой и язвит:

– Ты хочешь быть последним?

Разговор не клеится, тем более что Гюнтер, опершись подбородком о грудь, задремал. Керосиновая лампа под потолком горит тускло. Закоптившееся стекло плохо пропускает свет. Но всем всё равно. Все спят или дремлют. Каждые четыре часа скрипит дверь, приходят с караула. От них пахнет морозной свежестью. Так пахнет свежая новогодняя ёлка, внесённая домой. Но их прыганье возле раскалённой печки с одним желанием – быстрее согреться – будоражит всех. Проходит время, они согреваются, успокаиваются и спят наравне со всеми.

В блиндаже мир и покой, и только чей-то крик во сне нарушает умиротворение. А потом кто-то бормочет:

– Огонь, огонь…

Никто его не слышит, все спят, вздрагивая во сне, вновь и вновь переживая страх от близко разорвавшегося снаряда или просвистевшей рядом с лицом пулей. Во сне опять и опять это повторяется и не кончится никогда, пока они живы.

Рождество не принесло радости, а только огорчения. Скоро Новый год, и что дальше? И чем больше Иоахим задумывается над этим, тем горестнее становятся его мысли.

Эпилог

1

И чем дальше уходил Гудериан от Тулы, пробиваясь на Серпухов к мостам через Оку, тем тревожней становилось у него на душе. Силы таяли. Уже все, абсолютно все командиры дивизий, словно сговорившись, твердили в один голос:

– Надо остановить наступление.

Но нет, он требовал, он уговаривал, он приказывал: «Вперёд!» – интуитивно понимая, что если армия остановится, то она пропадёт. И ещё он понимал, что каждый его шаг к Москве делал его войска слабее. И настанет тот день, когда никто не сможет сдвинуться с места. Никто. И это будет крах.

И северный фланг застопорился под Москвой, это порадовало, а ему до русской столицы ещё шагать и шагать. Но и остановиться он не мог. Остановиться – это значит признать свою неспособность управлять армией, всё равно что перечеркнуть все свои прошлые заслуги, о которых мгновенно забудут, стоит ему только оступиться.

Но весь ноябрь его солдаты наступали, взяли Венёв и двинулись на Елец и взяли его. Но это было последнее, на что был способен вермахт. На этом силы армии Гудериана иссякли, и она по инерции ещё двигалась вперёд, но скоро не могла ступить и шага. И призрачность наступления быстро рассеялась.

Армия сначала замерла, качнулась, зашаталась и стала сжиматься, как проколотый пузырь. Сначала отходили и отступали, а потом бежали, бежали. Отступление в России зимой – это неминуемая смерть. Наполеон это испытал на собственной шкуре, теперь очередь вермахта и Гудериана.

Он наконец-то понял, что это всё, что он может сделать. Всё. И наступление на Москву, и его мечты о лаврах героя рухнули в тартарары. Ещё месяц назад он ходил гоголем и улыбался. А сейчас хотелось плакать, но он не плакал, а спрашивал себя:

– Почему, почему так произошло?

Спрашивал и не находил ответа. Но если он не виноват в провале наступления, то кто? Это снабженцы, которые всегда не вовремя доставляли снаряды и топливо. Это русские дороги, не приспособленные для наступления. Это мерзкая дождливая погода. Это зима.

И ещё он в сердцах материл командующего группой «Центр», который не дал ему тех дивизий, что он просил. Ах, если бы дал, то всё пошло бы по-другому. И про себя думал, что это он виноват в его бедах.

Скоро в Берлине на самом верху сначала будут шептаться, а потом говорить вслух:

– Что же это генерал «Вперёд» отступает?!

От таких мыслей тоска давила и не давала покоя ни на минуту. Прав, тысячу раз прав был начальник его штаба, надо было остановиться, закрепиться и ждать весны, собираясь с силами. Но кто его услышал? Летняя эйфория от лёгких побед затмила всем разум. И вот итог. Зима – отступление. Даже не отступление, а бегство. Когда кругом только и слышно:

– Каждый сам за себя.

Тула, Тула, ты стала первым провалом, первой трещиной в его блистательной карьере. И вот результат – его снимают, лавры победителя Советов, разбившись о русскую оборону, своими осколками больно ранят его кровоточащее сердце.

Все прошлые заслуги забыты, все победы перечёркнуты. Теперь каждый в Берлине будет тыкать пальцем в его спину и говорить:

– А, это тот Гудериан, которого разбили под Тулой.

Это не город – это его проклятие. Рождество он уже точно не будет праздновать в Москве.

Летом ему казалось, всё