Тула – проклятие Гудериана - Анатолий Алексеевич Матвеев

Едва вбежала, едва успела снять пальто и надеть халат, Катька схватила за локоть, повернула к себе и голосом, не терпящим возражений, сказала:

– Говори, кто он!

Она стояла и думала, сказать – не сказать. Хотелось и поделиться радостью, но почему-то боялась. Потом подумала и выпалила:

– Виктор, участковый!

– Витька? – удивилась Катька.

Наконец подруга переварила новость и немного сокрушённо сказала:

– Он же старый.

Слово «старый» больно кольнуло Ольгу. Говорить больше не хотелось. Катька, потеряв интерес, не настаивала, а потом сказала назидательно:

– Ты смотри не целуйся.

– А что?

– А то сама знаешь.

От мысли об этом вспыхнула и, отмахиваясь от Катьки, как от дурного сна, побежала по коридору. Подруга посмотрела ей вслед и тихо про себя произнесла: «Дура».

5

Примчалась домой, долго возилась с мясом. Примус пыхтел, но вода не закипала, это злило её. Печка занялась сразу, и она вздохнула с облегчением. Запах мяса перетекал из кухни в комнату. Глаза после смены слипались, хотелось спать, но подумала, что он скоро придёт.

Ожидание не давало покоя. Быстро, второпях вымыла полы, вытерла пыль, и только закончила, только посмотрела на себя в зеркало, как в дверь постучали. Сердце ёкнуло и учащённо забилось. Открыла. Он, улыбающийся, стоял перед ней. Под мышкой газетный свёрток. Долго стояли и смотрели друг на друга, пока она, отойдя в сторону, не сказала:

– Проходи.

Виктор вошёл, снял портупею, шинель, сапоги и прошёл в комнату. На кухне, убирая щи с плиты, вспомнила Катькино наставление и улыбнулась.

Ели молча, только, замирая на мгновение, долго смотрели в глаза друг другу. Она смущалась и опускала лицо.

Её распирало желание спросить: «Сколько тебе лет?» – но стеснялась. Опустив голову, улыбнулась, думая, что этого не стоит делать, вдруг он обидится.

Когда доел, сказал, не отрывая глаз от неё:

– Давно так не ел. Это не столовские щи. Ну ты мастерица.

Последние слова порадовали её. Но он, посмотрев на неё, опустил голову вниз, опять посмотрел и вдруг сказал:

– Выходи за меня замуж.

Она вздрогнула, сжалась, покраснела и выдавила:

– Я не знаю.

Он резко встал, в прихожей быстро оделся и собрался уходить. Она подумала, что он уйдёт навсегда, и выдавила из себя:

– Постой.

Он остановился в дверях и обернулся. Она осторожно погладила его по руке, он взял её за локоть и притянул к себе. Ей показалось, что она летит куда-то. А когда его губы коснулись её губ, её рука легла на его плечо, он прижал её к себе. Вдохнула, словно воздуха не стало хватать, откинув голову, снизу вверх внимательно посмотрела на него и тихо произнесла:

– Я согласна.

Утром Катьку распирало от любопытства, и, не дождавшись, пока она снимет пальто и наденет халат, спросила:

– Ну как, приходил?

– Да.

– И что?

Долго думала, сказать – не сказать, потом, словно радуясь своему превосходству, сказала:

– Предложение сделал.

– А ты?

– Согласилась.

Катька закачалась, как маятник, вправо и влево, и выдавила из себя:

– Ну ты даёшь.

Отвечать не хотелось. Боялась, что Катька скажет что-нибудь такое, что огорчит её. Но чтоб не расстраивать любопытную подругу, сказала просяще:

– Давай потом поболтаем.

Катька сделала кислое лицо, словно проглотила лимон, но приставать больше не стала.

Через неделю они расписались. И она, глядя на него, подумала: «Совсем он не старый».

Что-то новое ворвалось в её жизнь. Прыгая через ступеньки, пулей вылетала из госпиталя и спешила домой. Только одного хотелось ей, чтоб он пришёл и заключил её в объятия, и радоваться этому, и думать о том, что ей хорошо с ним.

А через месяц она по секрету сообщила Катьке:

– Кажется, я беременна.

– Ты? – удивилась Катька.

Помолчала, как переваривая сказанное, и спросила, сгорая от любопытства:

– Ему сказала?

– После скажу.

Катька тут же побежала и сообщила эту новость главврачу. Он подошёл и, глядя на неё и радуясь чужому человеческому счастью, сказал:

– Вот что, дорогуша, носилки больше не таскайте.

– Почему? – удивилась она.

– Сами знаете.

Хотелось убежать и спрятаться. Ей стало стыдно, что главврач всё знает, и она, опустив голову, покраснела. Он, удержав её за руку, сказал тихо и ласково:

– Вы без пяти минут мать. Вот и думайте о ребёнке. А в положении тяжёлое поднимать нельзя. Нельзя, вы слышите?

– Да.

Кивнула и убежала.

С того дня даже Катька не давала ей лишний раз поднять что-нибудь тяжёлое и, отстраняя её, говорила строго:

– Не трожь, я сама.

Седьмое ноября

1

До войны Митька ходил с отцом на каждую ноябрьскую демонстрацию и всегда радовался, когда к отцу подходили какие-то люди и, первыми протягивая руку, говорили улыбаясь:

– С праздником, Степан Евсеич.

Отец, трогая пальцами козырёк фуражки, как будто собирался её приподнять, спокойно отвечал:

– И вас тоже.

Митька давно понял, что отец на заводе – человек значимый, недаром его каждый раз приглашали на трибуну, а раз так, значит, и Митька смотрел на демонстрацию сверху вниз и радовался не тому, что видит, а что отец его – такой человек, который знает и умеет больше других. И дед, которого Митька не помнил, а знал только по рассказам отца, был знатный оружейник.

Об одном Митька сильно пожалел, что из-за войны демонстрация не состоится, а значит, и погулять, и посмотреть, как народ с теплом общается с отцом, не получится.

Но одна мысль согревала Митькино сердце, и он ещё больше гордится отцом и готов каждому рассказать, что отец воюет с немцами. И когда фашистов победят, а в этом Митька ни на мгновение не сомневался, отцу дадут медаль. И когда они пойдут по городу, все знакомые будут останавливаться и, улыбаясь, говорить:

– Поздравляем, Степан Евсеич.

Конечно, отцу будут приятны их слова, но он и виду не покажет. А улыбнётся так, словно у каждого в Туле есть медали за войну, и пойдёт дальше.

Мать гордилась отцом, правда, вслух про это она никогда не говорила, но Митька много раз замечал, как она радостно улыбалась, когда шла под руку с мужем. Но отец её каждый раз осаживал, говоря:

– Ты нос-то не сильно задирай, а то народ и вправду подумает, что ты первая оружейница на заводе.

Мать смущалась и шла, опустив голову.

Но сегодня, в этот праздничный день, Митька сидел у тарелки громкоговорителя и слушал доклад так, словно сказанное касалось его и никого другого. Доклад кончился, и он долго думал, чем себя занять, но ничего не придумал.

Поэтому помчался на улицу в надежде,