Тула – проклятие Гудериана - Анатолий Алексеевич Матвеев

– Что стоишь, проводи.

Упрашивать Людка себя не заставила и пулей вылетела за дверь.

Отец, подняв голову, сказал стоявшей за спиной жене:

– Хороший парень, стоящий. Голова варит.

Немного помолчал и, смеясь, добавил:

– Славный парень, но туляк.

Мать улыбнулась его шутке, а отец погладил Митьку по голове и ласково спросил:

– Ну, рассказывай, как вы тут жили?

Митька посмотрел на мать, словно ожидая от неё подсказки, втянул голову в плечи и, не зная, что ответить, произнёс:

– Нормально.

– Нормально, – смеясь, передразнил отец.

Митька ждал, что он ещё чего-нибудь скажет, но он, опираясь о стол и поддерживаемый матерью, сказал то ли Митьке, то ли матери:

– Пойду полежу.

Запрыгал в сторону комнаты. Жена дёрнулась было поддержать, но он отмахнулся от неё:

– Не лезь! Я сам!

Наконец Митька сообразил, что сапог надо куда-нибудь деть, и, недолго думая, поставил у печки, посмотрел на спёкшиеся капли крови на сапоге, потом на мать и ждал, что она скажет.

2

Мать, прислушиваясь, дождалась, когда пружины кровати скрипнули, вытерла набежавшие слезинки, прижала Митьку к себе, погладила по голове и поцеловала в темечко.

Митька посмотрел на неё снизу вверх и сказал успокаивающе:

– Ма, ну что ты плачешь, он же живой. Полечится, и будет всё нормально.

Она согласно закивала головой, но плакать не перестала.

Они бы ещё долго стояли, но влетела сияющая Людка и, опустив голову, исчезла за занавеской.

Мать, на секунду забыв про Митьку, дёрнулась туда, а потом, словно опомнившись, махнув ладонью, сказала:

– Ладно.

Митька так и не понял, к кому это относилось, то ли к Людке, то ли к отцу, но спрашивать не стал. Постоял, подумал и пошёл в комнату, лёг на диван, но не спалось и лежать не хотелось.

Он думал, что вот его папка герой и даже ранен. Но понимание, что ранен на войне, никак не укладывалось в голове, и ему казалось, что война где-то далеко, и здесь рядом не война, а что-то другое. И в письмах к Мишке, пересказывая события прошедших дней, писал так, словно это его отец остановил немцев и не дал им войти в Тулу.

3

Утром отец поднялся рано. Допрыгал до кухни, выпил чаю и стал одеваться. Жена, всплеснувшая руками, спросила:

– Ты куда?

– На завод, – буркнул он.

– Ты же ранен.

Сказав это, она не надеялась, что он передумает и останется дома, а просто было желание, чтобы он посидел дома, хотя понимала, что всё равно сделает по-своему.

Когда вышел из дома, немного пропрыгав, понял, что самому до завода не добраться. Стал ругать себя, что решил пойти на работу, остановился, отдышался. Рядом тормознула полуторка. Шофёр, высунув голову из окна, спросил:

– Ты куда, Степан Евсеич, собрался?

– На завод.

Шофёр улыбнулся и сказал:

– А говорили, ты ранен. А ты живой.

Хотел Степан тоже пошутить, но только отмахнулся рукой. А шофёр сказал:

– Ну что стоишь? Садись, подвезу. Там, – шофёр кивнул головой вперёд, – толковые люди позарез нужны. А то одни старики крутятся. Желаний у них много, а силёнки не те. Не те, сам понимаешь.

Степан долго прыгал, пытаясь забраться в кабину, но не получалось, шофёр помог. Степан, довольный, улыбнулся тому, что скоро попадёт в родную стихию.

Когда машина тронулась, из-за угла выглянула жена, посмотрела вслед и, успокоенная, пошла домой. Села на кухне на табуретку, и на душе стало спокойней. На заводе не стреляют, а значит, к вечеру вернётся. И он, окунувшись в родную стихию, по которой, наверное, соскучился, вечером вернётся домой весёлый, и всей семьёй сядут ужинать.

Машина, поскрипывая, переехала через Упу и остановилась у ворот завода. Водитель открыл дверь, стал на подножку и сказал подошедшему охраннику:

– Чего стоишь, открывай, не видишь, мастера привёз.

Охранник, припадая на ногу, обошёл машину и, взглянув на Степана, произнёс:

– А сказали, ты ранен.

Степан усмехнулся:

– Видишь, живой.

И, помолчав, добавил, радуясь тому, что вернулся на завод, где всё давно до каждой гаечки знакомо:

– По работе соскучился. Аж руки чешутся.

Охранник торопливо распахнул ворота, махнул водителю и крикнул:

– Давай, давай.

Стоять на морозе охраннику не хотелось и, запустив машину, закрыл ворота и, прихрамывая, пошёл греться в будку.

4

На заводе удивились и обрадовались. Но Митрич, у которого он когда-то был учеником, сказал строго:

– Вот что, паря, давай на перевязку.

Помогли добраться до здравпункта. И пока медсестра тётя Клава отдирала присохшие бинты, пока мазала ногу какой-то пахучей мазью, а потом перевязывала, говорила, не глядя на него:

– Терпи, терпи.

Пока он сидел на кушетке, разглядывая забинтованную ногу, она сбегала в подсобку и принесли костыли. Подавая ему, сказала:

– Давай учись.

Нехитрая наука – ходить на них, но её тоже надо освоить. Долго тренировался в коридоре здравпункта. Тётя Клава, почему-то прозванная так, хотя была моложе Евсеича, вышла из процедурной, посмотрела на него и сказала, подавив улыбку:

– Ничего, научишься. Зайца в цирке на барабане стучать учат, а ты сам разберёшься, не маленький.

Помолчала и добавила:

– Давай попрыгай, а я посмотрю.

Степан прошёл перед ней взад и вперёд. Она исчезла в процедурной и тут же вернулась в незастёгнутом пальто и сказала голосом, не терпящим возражений:

– Давай, давай, провожу до цеха.

– Я сам.

– Сам дома будешь.

Степан подчинился. В цеху ему приготовили место, стол и стул. Он усмехнулся и подумал: «Как начальнику».

Поднесли «дегтярь», весь в пыли и грязи, раньше бы обматерил за такое отношение к оружию, а теперь, побывав там, и мысли такой не возникло в голове.

Разбирал долго, пыль и грязь забили всё, что могли забить. А когда каждую детальку почистил, помыл, потом смазал, собрал, обтёр ветошью – и сам порадовался, глядя на пулемёт. Отставил и сказал ему, как живому:

– Ступай, бей фашистов.

В обед принесли поесть. Конечно, суп не домашний, но раз другого нет, и это сойдёт.

А после обеда опять «дегтярь» и ещё один, и, втянувшись, забыл про время, пока Митрич не подошёл сзади и не спросил:

– Домой поедешь или ночевать здесь будешь?

Степан посмотрел на тёмные окна, на стол и сказал:

– Да надо бы домой.

– Ну, домой так домой, – потерев кончик носа, обрадовался Митрич.

А потом добавил:

– Ну чего сидишь, машина ждёт.

Степан дёрнулся встать и рухнул на стул. А Митрич сказал почти по-отечески:

– Давай, паря, помедленней, а то упадёшь, руку сломаешь, а нам твои руки нужны. Ох как нужны.

Последние слова согрели сердце Степана,