Тула – проклятие Гудериана - Анатолий Алексеевич Матвеев

вспомнил про убитого. Немцы с утра опять наступали, но теперь, казалось, им будет проще. От Рогожки до Перекопа всего ничего. Но и зенитки подтащили ближе, чтоб могли прикрыть и Красный Перекоп, и Всесвятское клабище, и парк, и стадион.

Кравченко заменил милиционеров, в которых был не очень уверен, на сборный запасной полк и этим успокоил своё сердце. Люди обстрелянные, пороху понюхали, значит, будут держать оборону. А милиционеры пусть в городе за порядком смотрят, как и положено.

9

Ночь прошла, и майор не заметил как, под утро только прикорнул. Сел и, продирая кулаками глаза, спросил уже проснувшихся и попивших чаю штабных:

– Что немец? Не проснулся ещё?

Начштаба, молодой лейтенант, дёрнув плечами, кивая на окно, произнёс:

– Спят ещё.

Но он ошибся, с улицы загрохотало. Майор подскочил к окну: там, где были окопы рабочего полка, вздыбились взрывы. Отвернувшись от окна, приказал посыльному:

– Мчись в рабочий полк, пусть бегом на позиции в Рогожке.

Теперь оставалось только ждать. Одно волновало, успеет ли рабочий полк добежать. Успокаивало, что перед окопами противотанковый ров, а без танков немцы на рожон не полезут.

Рабочий полк бежал по пустырю к Рогожинскому посёлку. От сердца отлегло:

– Успели.

Грохот затих сразу, значит, сейчас будут наступать. За окнами не было слышно стрёкота танковых моторов. Но теперь и без стрёкота они были как на ладони. А за их железными задами, слегка пригнувшись, торопилась пехота.

В окопах Рогожки вспыхивали в их сторону то одинокие огоньки винтовок, то продолжительные пулемётов.

Но танки ползли к Рогожке, и достать и остановить их было нечем. Если б не противотанковый ров, они давно бы подползали к окраине Тулы.

Движение вдоль рва не радовало немецких танкистов. Их даже не пугал грохот от пуль противотанковых ружей. Эти звуки раздражали танкистов, но и поделать ничего нельзя, и от своего бессилия ругались на чём свет стоит, посылая в сторону рогожинских окопов осколочные. Но даже это не помогало, противотанковые ружья плевали и плевали огнём, так словно у каждого русского было по противотанковому ружью.

10

Случилось это в начале десятого. Телефон задребезжал. Майор Зубков снял и приложил трубку к уху. Взволнованный голос сообщил:

– В расположение рабочего полка в Рогожку прорвались танки.

Новость заставила сжаться сердце. Если немцы сметут рабочий полк, мало того что окажутся в тылу обороны, ещё и выскочат прямиком в город. И тогда их ничем не удержишь. Связался с Кравченко, доложил, хотя и тот всё прекрасно видел. Рогожка перед ним как на ладони. Танки пролезли в посёлок и навалились на правый фланг рабочего полка.

«Долго не устоят», – подумал майор.

И вот уже бегут по посёлку через речку Рогожку по пустырю к Красному Перекопу, но левый фланг стоит. А пока стоит, не всё ещё потеряно. Может, на час-другой смогут задержать немцев.

Но танки лезли и лезли, и уже левый фланг полка НКВД отступил.

Майору казалось, что танки лезут прямо на него и, проехав прямо, окажутся в городе, а он ничего не сможет с ними поделать. Но они повернули в сторону Коммунарки. Наверное, их комдивизии, глядя на расстеленную перед ним карту города, решил обойти тесную, с узкими улочками окраину и выбраться на широкую Коммунарку.

Танки вдоль Всесвятского кладбища поползли к парку Осоавиахима.

11

Хорошего мало, когда танки ползут за спиной. Если повернут, то раздавят батальон всмятку. Но окопы их не интересовали, их интересовал город, до которого осталось всего ничего.

Вдруг Лёшка толкнул Серёгу и, указывая рукой в сторону парка, воскликнул:

– Смотри!

Один танк остановился и задымил, другие продолжали ползти, и ещё один загорелся. И было непонятно, кто их подбивает. Четыре чадящих костра порадовали Лёшку и Сергея. Один танк бросился вперёд, остальные повернули обратно. Одно заставило похолодеть Сергея, когда они, двигаясь обратно, проползали мимо. Он подумал: а вдруг они повернут на них?

Но танки не повернули, а, лязгая гусеницами и натяжно подвывая моторами, поползли в Рогожку. Все выдохнули и трясущимися руками закурили, решив про себя, что пронесло.

Но в Рогожке после недолгого затишья опять затарахтели моторы, а значит, немцы будут наступать. Однако пока они не лезли на батальон, пока случилось затишье, все вздохнули.

Но смерть Скворцова, хорошего компанейского дядьки, балагура и гармониста, огорчила всех. Две его девочки-погодки с русыми волосами остались сиротами. И как теперь быть его жене, которая работала поварихой в расположении части, – с двумя детьми одной тяжело.

Это понимали все, и Серёга с Лёшкой. И кто-то должен пойти к нему домой и сказать жене, что он убит, и вручить извещение. Ей будет всё равно, геройски или не геройски погиб он. Одно будет стучать в её сердце и рвать душу на части – произнесенное:

– Он убит.

Теперь ей с этой вечной болью жить. Если б не дети, она бы не пережила. И ради них она должна жить дальше.

Муж

1

Она сидела на стуле, смотрела в одну точку и, казалось, спала. А мысли только об одном: жив ли? Грохот, раздававшийся со стороны Всесвятского кладбища, угнетал её. Каждый взрыв мог забрать её мужа. И от этих мыслей становилось страшно, и руки немели, и хотелось бежать туда, откуда грохочет, увидеть, дотронуться до него. А идти к нему не решалась: будет не в настроении, так словами приложит, что хоть стой, хоть падай.

Дверь скрипуче, медленно открылась. Она, поднимаясь, подалась вперёд, и ей стало не по себе: вдруг пришли сказать о его смерти? Но в проёме стоял муж. Её словно обухом по голове стукнули. Голова закружилась, в глазах поплыло, и если бы не оперлась о стол, то упала бы.

Он вошёл, нет, не вошёл, а, прыгая на одной ноге, поддерживаемый молодым парнем, оказался рядом с ней. Она всплеснула руками, подскочила, приникла к нему и громко заплакала. Он, поглаживая её по голове, повторял:

– Ну что ты, что ты.

Она, продолжая плакать, ничего не сказала, отодвинулась от него и, одной рукой вытирая слезы, другой поддерживая его за локоть, помогла сесть. Стала за спиной сзади и, поглаживая его по спине, беззвучно продолжала плакать.

Из комнаты вышел Митька, удивился и прильнул к отцу. Людка, выскочившая из-за занавески, нос к носу столкнулась с парнем, замерла, покраснела, опустила голову и осталась стоять.

Парень засмущался и сказал, как бы извиняясь и прося разрешения:

– Ну, я пойду.

А потом, словно опомнившись, протянул сапог, который держал в руке, добавил:

– Вот возьмите.

Митька подскочил, взял сапог,