Тула – проклятие Гудериана - Анатолий Алексеевич Матвеев

– Завтра утром, как штык, на перевязку.

– Буду, буду.

Машина отъехала, а Митрич, подойдя к тёте Клаве, сказал, кивая в сторону уехавшей машины:

– Вот человек, ни в чём себя не жалеет.

Тётя Клава покивала головой и произнесла:

– Характерный.

– Все бы такие. А человек без характера – размазня.

Они бы ещё долго калякали, но тётя Клава, всплеснув руками, воскликнула:

– У меня ж там шприцы кипят.

И помчалась в здравпункт, а Митрич направился к проходной, но по дороге подумал о чём-то своём, остановился и повернул обратно, в цех.

Вернулся и потихоньку при свете настольной лампы стал разбирать «мосинку» и чистить от набившейся пыли и грязи. После аккуратно смазал и собрал. Несколько раз передёрнул затвор и, услышав щелчок бойка, взялся за другую. Потом за третью…

И доработался до того, что, уронив голову на стол, заснул.

5

И когда его утром разбудили, он поднял голову, кулаками протёр глаза, посмотрел на пришедших на работу и, словно извиняясь, произнёс:

– Чтой-то я засиделся, пойду чаю хоть глотну.

И, шаркая, пошёл к выходу. Пришедшие на смену посмотрели ему вслед и порадовались, что вот человеку столько лет, а он ради дела сил не жалеет. Постояли и разошлись по своим делам. К тому же в цех притащили немецкие карабины, всем стало интересно, и, затаив дыхание, ждали, когда Степан разберёт немецкую железяку. Все, ожидавшие чего-то особенного, как-никак заграничная штучка, но убедившись, что нет в ней ничего особенного, разошлись по своим делам.

Только голос тёти Клавы, обращённый к Степану, нарушил размеренный порядок:

– Ты почему на перевязке не был?

Степан хотел отшутиться, но тётя Клава, встав посреди цеха и уперев руки в бока, сказала громко, так что эхо загуляло по пустому цеху:

– Быстро, быстро. Или ты думаешь, у меня других дел нету, как только с тобой, как с маленьким ребёнком, возиться. А ну, быстро в здравпункт.

Степан понял, что спорить бесполезно, и быстро, как позволяли костыли, поспешил за ней. И пока шёл, глядя на её покатую спину, думал, что скорей бы ему встать на ноги и не бегать, не отрываться от работы. А тётя Клава, словно угадав его мысли, не останавливаясь, сказала строго:

– Будешь меня слушать, быстрей поправишься.

Он, переставляя костыли, сказал:

– Тёть Клав, я стараюсь.

Она отмахнулась:

– Ну тебя.

И прибавила шагу, так что он едва за ней поспевал. В кабинет вошёл с вспотевшей спиной.

6

Степан, возвращаясь вечером, думал, что все спят. Но семья сидела за столом. Первым к нему подскочил Митька, но отец сказал строго:

– Осторожней, а то ты уронишь.

– Кого? – непонимающе спросил Митька.

– Меня, не видишь, еле стою.

Жена бросилась к мужу, помогла раздеться и, придерживая за локоть, хотела помочь сесть. Он вырвал руку и громко воскликнул:

– Не трожь, я сам.

Она промолчала, а про себя подумала: «Всё сам с усам».

А Митька, не выдержав, поделился новостью:

– Па, а тебе из рабочего полка паёк принесли. Щас покажу.

– Сиди, – удержал его отец и добавил: – Раз принесли, значит, положено.

Митька был необычайно горд за отца, что ему, а не кому-нибудь принесли паёк. Вот бы Мишке рассказать, но он был далеко, а письма шли долго. И может случиться так, что другие новости закружат, и это событие станет второстепенным, что, впрочем, и произошло.

А ещё случилось, что немцев турнули из Рогожки. И Митька сбегал туда и набрал полный карман стреляных гильз, но в дом не занёс, вдруг отец или мать узнают и будут ругать, поэтому и оставил у входа под крыльцом. Хотя мысль, что Людка может найти и рассказать матери, а хуже того, отцу, расстроила его.

Но дни прошли за днями, и Людка не раскрыла его тайну, спрятанную под порогом. Он успокоился и забыл про гильзы, пока весной случайно не наткнулся на них и, не зная, что с ними делать, оставил всё как есть. А когда Мишка вернётся из эвакуации, то он с ним поделится, отсыплет немного.

7

Сквозь покрытые морозным инеем замысловатые узоры едва пробивается дневной свет. Дрова в печке весело потрескивают. Тепло растекается по комнатам. Митьке лень вылезать из-под тёплого одеяла. Но голос отца с кухни прозвучал строго:

– Митька, подъём.

Откинул одеяло и, коснувшись холодного пола пальцами ног, встал и поспешил на кухню.

Отец сидел задумчивый, смотрел на окно так, словно не он звал Митьку. Тому надоело стоять, переступая с ноги на ногу, и он спросил:

– Па, чего?

– Помоги одеться.

Митька схватил пальто с вешалки, помог надеть вставшему отцу. А когда тот застегнулся, подал шапку.

А отец, кивнув на костыли, сказал тихо:

– Подай.

Потом Митька спросил:

– Па, а ты куда?

– Куда-куда, на завод.

Из спальни вышла мать и сказала, глядя на отца:

– Давай поесть соберу.

Он резко одёрнул её:

– Не надо, там покормят.

Она поняла, что спорить бесполезно, села на стул и положила ладони на колени.

С улицы послышались гудки автомобиля. И отец, двигаясь к двери, сказал на ходу:

– Пора. За мной приехали.

Мать встала, качнулась, чтобы идти за ним, постояла, села и, подперев голову рукой, стала смотреть в окно. Хотелось плакать, но она не плакала, а только вытирала кончиком полотенца сухие глаза. Митька постоял, протирая кулаками глаза. Из-за занавески выскочила заспанная Людка и, глядя на мать, спросила:

– Отец уехал?

– Уехал, – сказала мать, махнув в сторону окна.

Митька постоял и пошёл в комнату, Людка нырнула за занавеску. Ворочаясь, долго скрипела пружинами кровати, пока не заснула.

Под самый Новый год, 29 декабря, отец был премирован овчинным тулупом и валенками. Митька был вне себя от счастья и тут же настрочил Мишке письмо, вспомнил и добавил про паёк, чтоб и тот знал, какой у него замечательный отец. Он даже подумал, что отца, когда разобьют немцев, наградят орденом, но писать про это не стал.

8

Ввели продовольственные и топливные карточки. Мать уже собралась идти получать, но в сердце кольнуло, и она, прижимая ладонь к груди, села на табуретку и позвала:

– Люд.

– Что? – прозвучал голос в ответ из-за занавески.

– Поди сюда.

– Ну что?

– Поди.

Людка встала над матерью и ждала, что она скажет.

– За карточками сходи.

Людка, чтоб побыстрей разделаться с этим делом, мигом оделась и пулей вылетела за дверь.

Обходить переулками баррикады, перегородившие главную улицу, было лень, и она долго карабкалась наверх. Спускаться было легче, но, поскользнувшись,