Тула – проклятие Гудериана - Анатолий Алексеевич Матвеев

что там происходит, откуда доносилась стрельба. Надо спешить, а то русские, разбуженные разведкой, успеют занять окопы, и придётся прогрызать линию обороны, а это лишние жертвы. Их за ноябрь и так немало.

Стрелять в темноте можно только на вспышку выстрела, и если русские не дураки, то после этого надо откатиться вправо или влево, потому что вспышка, как магнит, притягивает ответный огонь. Но это где-то там, а здесь, на дороге, – ни вспышки, ни звука.

Одно про себя решил командир батальона, что надо поспешить, поэтому приказал:

– Шире шаг.

Подковки сапог зазвучали о мостовую громче и чаще. Сейчас, сейчас они доберутся до русских и, наконец, закончат измотавшее всех топтание под Тулой.

Вдруг ослепительно-яркий свет вылился на дорогу и на идущих по ней. Все, продолжая по инерции идти, опустили головы, пряча глаза от слепящего света, и вдруг остановились.

Надо было дать команду «Врассыпную!», но никто не скомандовал, или не успел, или ещё ничего не понял.

Понял, когда первый снаряд, просвистев мелодию смерти, разбросал осколки и вонзил их в атакующих. Когда грохот от взрыва утих, наступившую тишину разорвали крики:

– Санитар, санитар…

Второй снаряд заставил их замолчать, а трескотня пулемётов добавила пробирающего до костей страха. Бросились в кюветы, прижались к земле и замерли, понимая, что нужно уползать, пока снаряды, которые сыпались и сыпались, не превратили их в кровавое месиво из плоти, разорванных шинелей и иссечённых осколками сапог.

Хотели отстреливаться, но осколки жужжали и резали воздух над головой, как нож масло. Быстро поняли – стрелять в темноту бесполезно. Этим только обнаружат себя, и уж русские постараются послать снаряды на их несчастные головы.

Поэтому, ломая локтями и коленями тонкий хрустящий лёд в кюветах, ползли обратно, замирая при каждом прилёте. Прожектор погас, и пустая дорога погрузилась во тьму и тишину. Только кричащие с надрывом раненые своими голосами рвали души на части, призывая хоть кого-нибудь, чтобы помочь им:

– Санитар, санитар…

Но никого эти крики не заставили повернуть обратно и долго висели над мостовой, пока не затихли и не превратились в хрипы. Никто не захотел возвращаться обратно, чтобы лечь рядом.

Батальон, считая легкораненых, вернулся без роты. За десять минут сто пятьдесят человек расстались с жизнью, ни до Тулы не дошли, ни обратно не вернулись.

Когда живые, мокрые и облепленные снегом и грязью, вернулись к себе, хотелось не плакать, а выть. Страх выходил медленно, тягуче, обжигающе. Руки ходили ходуном, поднося зажжённую спичку к сигарете. Курили одну за одной, но и это не помогало.

Наступило утро, но и оно не принесло облегчения, словно они, оставшиеся в живых, виноваты в этой страшной неудаче. Хотелось найти виновного, сказать, указывая пальцем:

– Он виноват.

И этим облегчить вину живых. Но показывать пальцем можно только друг на друга или на командира роты, оставшегося лежать на дороге после первого прилёта. Так что целый день прошёл с одним желанием – забыть прошедшую ночь.

Когда приняли решение об этой атаке, командир дивизии Гюнтер сказал командиру батальона, стоявшему перед ним навытяжку:

– Если мы не победим сейчас, мы не победим никогда.

Тот приложил пальцы к козырьку и вышел.

Он не питал иллюзий насчёт наступления. Но приказ отдан, а он – только исполнитель. И возражать бесполезно, поэтому собрал командиров рот и объяснил им как мог, что они должны сделать. По их посеревшим лицам понял, что восторга от приказа нет.

Они вышли, а он, оставшись один, не находил себе покоя, но сделать ничего не мог.

Ночью он доложил о произошедшем командиру дивизии, тот молча выслушал и, обхватив голову руками, долго недвижимо сидел, глядя на заваленный бумагами и картами стол, и молчал. Командир батальона постоял, ожидая реакции начальства, и, не дождавшись, повернулся и вышел.

2

Немцев ждали, разведчики ещё днём донесли, что в деревню строем подошли солдаты. По их прикидкам, человек триста. В немецкой обороне людей хватает, а пришли для чего-то другого.

И кроме как наступать, ничего другого быть и не могло. Так что стали готовиться. Зенитчики передвинули два орудия вперёд, поднатаскали осколочных и на всякий случай бронебойных. Могут и танки появиться. Оставив боевое охранение, людей отправили отдыхать, вдруг бой затянется, а отдохнувшему, поевшему и хорошо выспавшемуся бойцу воевать легче.

Часовые все глаза проглядели, но на немецкой стороне было тихо и сонно, словно эти триста человек пришли на передовую поспать и повеселиться. Даже когда принесли часовым поесть, они смотрели то на немецкие позиции, то в котелок, а после, не спуская глаз с той стороны, пряча самокрутки в кулак, покурили.

День прошёл на удивление тихо. И даже ближе к сумеркам, когда выспавшийся народ вылез из блиндажей покурить и до ветру, на немецкой стороне было тихо. И каждый сидевший и пускавший духовитый махорочный дым изо рта думал: «Небось ночью полезут, не просто так же они пришли».

Но по-прежнему на немецкой стороне было тихо.

3

Сумерки сгустились и превратились в ночь. Темно, хоть глаз коли. Часовые слух напрягли так, что снежинка упадёт, и то услышат.

Снег со стороны немцев заскрипел, все изготовились. На белом снегу серые шинели видно метров за сто, а за пятьдесят не промахнёшься. Немцы шли гуськом, утопая в снегу. Когда он чуть ли не по пояс, не разбегаешься. Пулемёт брызнул свинцом, а за ним автоматы. Сколько немцев сразу свалилось в снег, никто не считал. Остальные, зарывшись в снег, ждали. Только теперь, пока пулемёт замолчал, можно ползком выбраться из распахнутых объятий тётушки смерти.

Ползти по протоптанному следу можно только один за другим. Последний, испугавшись, что, пока он закопался в снегу, остальные уползут и он останется один, вскочил, а пулемёт словно ждал, когда он встанет. Брызнул огнём и затих, ожидая кого-нибудь, кто ещё поторопится, забыв об осторожности.

А он упал, то ли от тяжести свинцовых пуль, то ли от нестерпимой боли, пронзившей его спину. Хотел кричать и звать на помощь, но ничего, кроме хрипа и сгустков крови, не соскользнуло с его губ на пушистый снег.

Ползущие вперёд не остановились, не прислушались, продолжая ползти вперёд. Когда встали, больше походили на снеговиков, чем на бравых солдат вермахта.

Конечно, приятного мало докладывать – разведка и переполох не получились. Но на войне всякое случается. Теперь главное – добраться до шоссе, там должны быть свои. До него должно быть недалеко, метров сто, не больше.

Вдруг яркий слепящий свет прожекторов разлился по шоссе. И тут же разорвался снаряд.

Крики: «Санитар, санитар» – не оставили сомнений, что